ПОИСК ПО САЙТУ


Степан Разин и крестьянские войны в России



3 октября 1670 года правительственное войско во главе с Юрием Барятинским разбило Степана Разина под Симбирском. Чем являлся Степан Разин для истории России? Есть ли особенность в "крестьянских войнах" России? Попытаемся ответить на эти и другие вопросы.

                     
Автор: Н.И. Никитин
Источник
: ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ И ХАРАКТЕРЕ «КРЕСТЬЯНСКИХ ВОЙН» В РОССИИ (на примере движения Степана Разина) // ТРУДЫ ИНСТИТУТА РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ РАН, 2017 №14 с.219--239


Как заметил один из ведущих исследователей движения Степана Разина В.М. Соловьев, «в русской истории, пожалуй, нет другого такого феномена, который бы столь долго был в центре внимания разных форм общественного сознания, начиная с науки, публицистики, художественной литературы и кончая драматургией, театром, изобразительным искусством, кино»1. Но для нас будет логичнее вначале обратиться к отражению разинского движения в фольклоре — как более  близкомк нему и хронологически, и ментально, тем более что сам В.М. Соловьев и его постоянный в прошлом соавтор (и учитель) Е.В. Чистякова немало сделали для изучения этого вопроса.



Они, как и другие исследователи, относят возникновение «ядра разинского эпоса» к 1667—1671 гг., а его пополнение — к XVIII в. и отмечают, что этот эпос наделил Разина не только лучшими человеческими, но и нечеловеческими, сверхъестественными свойствами и качествами, что «в образе неустрашимого и неуязвимого Стеньки народ создал себе кумира», и обычно вспоминают в этой связи слова А.С. Пушкина, считавшего Разина «единственным поэтическим лицом русской истории»2.



Нельзя, конечно, не заметить, что «песенный» Разин очень мало походит на Разина, известного нам по документальным источникам. Он чаще всего действует вместе с Ермаком (который тоже далек от реального Ермака), будучи у него «правой рукой»,  а также с Ильей Муромцем, который, в свою очередь, ходит у Разина «в есаулах»3.   Из более чем   200 записанных песен о Разине некоторые показывают его как борца с угнетателями-боярами, что неудивительно: неприязнь к «боярам» («барам») и чиновникам  постоянно жила в народе,  и тот, кто их «побивал», лишь за одно это был народом любим. Однако абсолютно преобладающими в фольклоре являются совсем другие сюжетыи мотивы: Разин в глазах народа — это прежде всего удалой добрый молодец, вольный человек, жизнь которого - сплошной праздник. Он, конечно же, казак, что тоже понятно, ибо народу было свойственно отождествлять «волю» именно с казацкой жизнью, но — казак отнюдь не «голутвенный»: в народных песнях Разин обычно предстает богато и нарядно одетым4.



О впечатлении, производимом таким казаком на «низшие слои» русского общества, собственная жизнь которых «определялась непрерывною тяжелою работою», хорошо сказал еще С.М. Соловьев: «Среди этой однообразной и бедной во  всех отношениях жизни является козак, богато, роскошно, ярко одетый, он звенит оружием, звенит деньгами, деньги ему нипочем, он гуляет,и вся жизнь его представляется как непрерывная гульба»5. Примечательно, что разинский фольклор был в гораздо большей степени распространен в Поволжье, чем на Дону, где вопрос о «воле»  не стоял так остро, как в «мужичьих» областях, настоящую цену казачьей вольности хорошо знали, а память о реальных деяниях мятежного атамана еще долго была жива. А там, где «живьем» Разина не видело даже большинство участников разинского движения, где уделом абсолютного большинства были серые будни, заполненные надсадным, изнурительным трудом, облик «удалого атамана» чаще всего и приобретал сказочные черты.



Как писал Н.Н. Фирсов, «в Разине олицетворился народный идеал физической и духовной мощи “вольного” человека». «Мрачные картины казацких зверств и насилий потускнели в народной памяти, но народ запомнил, как Разин с товарищами “попили, поели, поцарствовали”…»6. Тоска по «удалому житью» и буйной«воле», не знающей чиновничьих ограничений, еще долго будет приводить в ряды «борцов за народное дело» сотни и тысячи русских людей, и эти их стремления прекрасно понимали лидеры повстанческих движений. Так, Кондратий Булавин, принявший от Степана Разина «эстафету» борьбы «за волю», призывал в свои ряды и тех, «кто похочет с ним погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конях поездить…»7.


* * *

В принципе, мало чем отличались от фольклорных те оценки и характеристики, которые давали разинскому движению и его лидеру народнически и социал-демократически настроенные литераторы и публицисты XIX — начала XX в. Их представления о Разине и разинцах тоже далеко не всегда соответствовали историческим реалиям, были предельно романтизированы, и привлекало их к фигуре Степана Тимофеевича главным образом «удалое житье атамана» и стремление разинцев (людей «с сильными и благородными натурами») искать «выхода из тесноты и духоты на простор, на приволье души». В этой среде, как отмечает В.М. Соловьев, был широко распространен своего рода культ Разина, рассматривавшегося как «ярчайший символ национального русского вольнолюбия»; ей были присущи максимализм и категоричность суждений, полемически упрощенное толкование событий, их нарочитое осовременивание и политизация, фактические неточности и ошибки8.



Идеализация и романтизация образа Степана Разина доходила до того, что даже трагическая участь мифической персидской «княжны», брошенной в «набежавшую волну», и связанный с именем Разина «волжский утес» становились у просвещенной публики предметом любования, вдохновляя творческие натуры на создание поэтических и песенных шедевров, прославляющих мятежного атамана. Но, полагаю, дело здесь не только и даже не столько в росте революционных настроений в русском обществе того времени, как считали Е.А. Чистякова и В.М. Соловьев: ведь далеко не все из восхищавшихся Разиным писателей и художников симпатизировали революционерам (например, А.А. Навроцкий — автор стихотворения «Утес» — был вполне лояльным властям чиновником, дослужившимся до генеральского чина)9. Видимо, за «романтизацией» и «идеализацией» Разина стояло еще одно, высмеянное еще А.И. Солженицыным явление, а именно: пресыщенная, отвергающая «мещанские идеалы» и мучающаяся в поисках положительного героя творческая интеллигенция находит его, наконец, в «благородном разбойнике»10.



…У профессиональных историков в отношении к Разину всё было гораздо серьезнее и сложнее. Консервативно и монархически настроенные авторы, естественно, рассматривали разинское  выступление как бунт, мятеж, ничем не оправданный и требующий немедленного и беспощадного подавления. Впрочем, некоторые из них (например Д.И. Иловайский), исходя из лозунгов разинского движения, вроде бы всерьез полагали, что оно и в самом деле было направлено на установление союза царя с народом, на защиту самодержавия, которое еще не в силах было дать отпор злокозненным боярам, захватившим в стране реальную власть11.



Либеральные историки, в целом также крайне отрицательно относившиеся к действиям разинцев, считали, тем не менее, своим долгом вскрыть и объективные причины народных возмущений, лежащие если уж не в сфере социально-экономических отношений, то, по крайней мере, в том, что позднее стало называться «социальной психологией». Так, С.М. Соловьев рассматривал разинское выступление как антигосударственное по своей направленности, объясняя его тем, что те силы, которые были представлены прежде всего казачеством, не терпели над собой никакой власти и стремились лишь к праздной и полной приключений жизни за счет грабежей либо «басурман», либо высших классов собственной страны.



Н.И. Костомаров попытался вскрыть  социальные корни разинской смуты. Он считал, что «вся половина XVII века была подготовкой эпохи Стеньки Разина», и видел причины широкой народной поддержки казацкого выступления  в ухудшении положения тяглого населения в связи с его дальнейшим закрепощением, усилением налогового гнета,   произвола властей и т.п. Притом Костомаров не жалеет черной краски, описывая  «злодеяния» повстанцев,  а общую направленность  разинского движения осуждает,  так как,  по его мнению,  оно было бесперспективным,  выражая стремление народа к восстановлению в стране старых,  «удельно-вечевых»  порядков12. И в такой оценке Н.И. Костомаров не был одинок или оригинален: сходные точки зрения на характер разинского движения ранее встречались у В.Д. Сухорукова,  А.Н. Попова, а позднее — у Е.Д. Сташевского и других дореволюционных историков…



Для Н.Н. Фирсова разинское выступление было «социологическим и психологическим явлением народной жизни», «одним из самых крупных и самых острых проявлений народной оппозиции тяжестям политического режима и социального быта в Московском государстве», а сам Разин «был сильным и ярким выразителем оппозиционного настроения народных масс»13.


* * *

Ранняя советская (марксистская) историография, представленная работами историков «школы» М.Н. Покровского, отличалась не только крайней политизацией, но и доходящей до абсурда модернизацией проявлений «классовой борьбы» в России.  Так, движение Разина называлось «ранней буржуазной революцией» (в более «академичном» варианте — «казацко-крестьянской революцией, буржуазной по своему характеру»), повстанцы отождествлялись  с «красными», а правительственные войска — с «белыми» и т.д. А с 1934 г. в советской  историографии для обозначения разинского движения надолго утвердился термин «крестьянская война»  (впервые применительно к российской истории употребленный, правда, за 10 лет до того)14.



Термин этот был заимствован советскими историками из работы Ф. Энгельса «Крестьянская война в Германии» с вполне, как мне кажется, очевидной целью: крепче «привязать» российскую историю к мировой (в данном случае — европейской), чтобы доказать универсальность законов общественного развития, сформулированных классиками марксизма. При этом подчеркивалось важное обстоятельство: «крестьянская война присуща только определенному, относительно высокому этапу развития феодального общества и государства…»15.



Тот факт, что главной движущей силой разинского движения были не крестьяне, а казаки, и что собственно крестьянское население подключилось к нему лишь на последнем его этапе, видимо, мало кого смущал: В.И. Ленин еще в 1919 г.  назвал Степана Разина «представителем мятежного крестьянства»16, после чего и все казачество в советской историографии стали рассматривать как «более организованный отряд крестьянства»17. Главным аргументом в подтверждение этого тезиса было указание на преимущественно крестьянское происхождение вольных казаков, что никак нельзя признать удачным: во-первых, массовый наплыв крестьян на «казачьи» реки произошел позднее разинского выступления — в самом конце XVII в. (а до этого, как показывают последние исследования, большинство казаков составляли  выходцы из  мелких служилых, гулящих и посадских людей18), а во-вторых, даже если бы абсолютно все казаки были в прошлом крестьянами, то, сменив образ жизни и социальный статус,  они уже резко отличались от крестьян и своей ментальностью, и своими интересами.



С середины 1930-х годов освещение разинского движения в советской историографии стало носить более объективный и взвешенный, более «академический» характер. Без догматизма, конечно же, не обходилось, но и в рамках «единой концепции» между исследователями происходил порой весьма оживленный обмен мнениями как по общим  вопросам истории «крестьянских войн», так и по сугубо частным. Особенно богатым на дискуссии оказался период, начавшийся со второй половины 1950-х годов, ознаменовавшихся «хрущевской оттепелью». В 1960—1970-е годы историки вели споры о том, можно ли применительно к народным движениям XVII— XVIII вв. говорить об их идеологии или речь должна идти лишь о социальной психологии восставших, действовавших  на уровне обыденного сознания, можно ли считать крестьянские войны принципиально новым этапом классовой борьбы и т.д.19 Даже хронология крестьянских войн бывала предметом дискуссии (например, одни историки, как А.Г. Маньков, датировали «Вторую крестьянскую войну» 1667—1671 гг., другие, как И.В. Степанов, ограничивали ее 1670— 1671 гг.). А чертой, объединяющей всех авторов, писавших тогда на эту тему, являлась идеализация повстанцев, в результате чего, например, ни сопровождавшие восстание банальные разбои, грабежи и «насильства», ни  чудовищная жестокость Разина, ни его готовность привести на Русь ее злейших врагов (в том числе крымскую орду) не находили в работах советских историков адекватного отражения.



С началом «перестройки» ситуация на «историческом фронте» стала быстро меняться. Прежде всего были поставлены под сомнение правомерность определения массовых народных движений в России XVII—XVIII вв. (включая разинское) как крестьянских войн и идеологическая значимость самого факта их наличия в истории страны.



Как заявил в 1988 г. на одном из «круглых столов» в пику общепринятому в советской историографии мнению Н.И. Павленко, крестьянские войны являются не предметом гордости, а «едва ли не самым убедительным доказательством отсталости России, ибо несли на себе печать средневековья»20. Касаясь же разинского движения, Н.И. Павленко писал, что на первом этапе оно носило «преимущественно казачий характер» и лишь на втором этапе (с  выходом в Среднее Поволжье) приобрело  «характер крестьянской войны»21.



Все более широкое распространение в нашей литературе стала получать точка зрения, согласно которой «крупные восстания в России XVII—XVIII вв. называются крестьянскими волнениями — и даже более того, крестьянскими войнами — по  недоразумению», поскольку состав их участников был чрезвычайно пестрым22. Многие историки в этой связи стали у нас отдавать предпочтение термину «гражданская война», который,впрочем, в ограниченных пределах допускался в отечественной историографии и ранее, но либо в связке с «крестьянской войной», считавшейся разновидностью войны гражданской23, либо применительно только к движению Болотникова и другим событиям«Смутного времени»24. В числе таких историков оказался и один из крупнейших исследователей «классовой борьбы» в России XVII—XVIII вв. В.И. Буганов, прямо назвав в одной из своих последних работ, вышедшейв 1995 г., разинское движение «второй гражданской войной»25.



Другой весьма авторитетный специалист вэтой области — В.М. Соловьев — для обозначения разинского движения допускает возможность употребления даже старого, дореволюционного термина — «бунт», но вместе с тем полагает, что столь же правомерно называть его и «восстанием», а на определенной стадии и «крестьянской  войной», поскольку движение это было крайне сложным и противоречивым, включающим в себя и чисто казачье выступление против диктата государства, и признаки огромного народного восстания, и банальный разбой, и другие проявления социальной активности, не отделимые другот друга и тесно между собой переплетенные, не ограничивающиеся сугубо классовыми рамками26. По мнению В.М. Соловьева, высказанному в 1991 г. и по сути совпадающему с приведенным вышемнением Н.И. Павленко, надо «не углубляться в дальнейшую дискуссиюо том, можно или нельзя считать крупнейшие выступления российских крестьян XVII—XVIII вв. той или иной разновидностью  войн гражданских, а задуматься над тем, что в  любом случае эти события —  вовсе не тема для бездумного воспевания, а трагическая страница российской истории»27.  С этим трудно поспорить.



Еще один современный исследователь «социального протеста» в России XVII—XVIII вв. — О.Г. Усенко — считает наиболее разумным на сегодняшний день оставить термину «крестьянские войны» право на жизнь, поскольку он «прочно вошел в понятийный обиход отечественной исторической науки». Правда, из дальнейших разъяснений автора следует, что термином «крестьянская война» надо все-таки пользоваться осторожно, ибо он применим лишь к тем движениям, которые связаны с поддержкой самозванцев и «в которых большинство участников составляли земледельцы-общинники, не покидавшие своих мест», и, следовательно, «будет некорректно начинать вторую крестьянскую войну с выступления под предводительством В. Уса или персидского похода С. Разина». А ущербность понятия «гражданская война» в данной ситуации О.Г. Усенко видит в том, что ни одно из движений, получивших  у нас название «крестьянских войн», не охватывало всю  территорию страны, не затрагивало все ее население, а в рядах повстанцев порой оказывались представители дворянства и чиновничества28.  Но если подходить с такими критериями ко всем внутренним вооруженным конфликтам в нашей стране, то даже гражданскую войну 1918—1920 гг. придется лишить привычного наименования, хотя и оно давно и прочно вошло в «понятийный обиход» исторической науки, причем не только в России. Видимо, в своих суждениях исследователь не выходит за пределы XVII и XVIIIвв.



Полагаю, однако, что вопрос этот не так сложен, как представляется авторам некоторых современных работ. Гражданские войны отличаются от «простых восстаний» не только масштабностью военных действий, но  и глобальностью целей, ибо ведутся за захват власти  в стране. А «крестьянскими» эти войны в России становились лишь  на том этапе, когда большинство повстанцев  начинали составлять крестьяне. Так что применительно к  разинскому  движению нам остается лишь согласиться с той  его трактовкой, которая была дана Н.И. Павленко в 1988 г. (см. выше).


* * *

В последнее время наряду с предельно усложненными трактовками массовых народных движений в России XVII—XVIII вв. появляются и их предельно упрощенные характеристики, а иногда и «гибриды» тех и других. Так, авторы некоторых работ (немецкий историк Г.-Г. Нольте, наш — М.М. Сокольский) усматривают в «крестьянских войнах» всего лишь восстания окраин против центральной власти29, видимо, не придавая значения тому «горючему материалу», который накапливался не только на окраинах, но и в центре страны, выливаясь и там в многочисленные выступления против властей как во время крестьянских войн, так и независимо от них (известно, что даже в Москве находились люди, готовые встречать Разина хлебом-солью). Другие исследователи (например В.Я. Мауль), не возражая против наименований движений Разина и Пугачева «крестьянскими войнами», рассматривают их как социокультурное и социопсихологическое явление, видят в них «народную альтернативу государственной модернизации» и вместе с тем — «выход сексуальной неудовлетворенности народа»30. Но это далеко не предел упрощений и схематизаций.



По мнению доктора философских наук, профессора П.Л. Карабущенко, «война  разинцев с Москвой — миф, не выдерживающий никакой критики», ибо «на самом деле» цель их похода в 1670 г. была предельно проста: «принудить астраханских воевод вернуть персидскую добычу», отобранную у разинцев  в 1669 г. Но поскольку ее разыскать не удалось, чтобы «как-то компенсировать моральный и материальный ущерб, понесенный при захвате Астрахани», разинцы пошли вверх по Волге, и «логика их рассуждений», по мнению П.Л. Карабущенко, тоже «была предельно проста и адекватна для того времени: раз нас  ограбили астраханские воеводы, то мы должны вернуть отобранное, ограбив воевод и бояр Астраханского края. Началась война Дона с Астраханью, а не с Московией, как это пытается представить большинство историков. Только после разорения Астрахани Разин начинает искать  идеологическое обоснование своим действиям и находит его в тезисе о дурных московских боярах…»31.



Похоже, «речи» Разина и его казаков о целях похода на круге в Паншине в мае 1670 г. (то есть задолго до взятия Астрахани) для профессора Карабущенко остались неизвестными, а они однозначно свидетельствовали, что уже тогда разинцы, по словам очевидцев, намеревались «с Волги  идти на Русь против государевых неприятелей и изменников», против «бояр и думных людей и в городех воевод и приказных людей», с тем, чтобы «изменников из Московского государства вывесть и чорным людем дать свободу»32. В целом, пассаж П.Л. Карабущенко  представляет собой прекрасный сюжет для авантюрного,  «пиратского» романа, но вот только  базируется  он на крайне зыбком основании: не существует никаких доказательств того, что в Астрахани у возвращавшегося из персидского похода казачьего войска были отобраны какие-то несметные сокровища. А без этого рушится вся хитроумная и по-своему логично выстроенная конструкция…



Как крайне упрощенные приходится рассматривать и те характеристики разинского восстания, которые в «перестроечные годы» давались с позиций банального морализма, не признающего герменевтических подходов к историческим событиям. Тогда в ходе тотальной «переоценки ценностей» стали обсуждаться и «нравственные аспекты классовой борьбы», и в полемике в качестве бесспорных истин широко использовались мнения дореволюционных  историков, изображавших Разина как одну из самых зловещих фигур русской истории. Народные восстания XVII—XVIII вв. однозначно осуждались, поскольку «несли с собой смерть, кровь и  ужас», «опрокидывали всякие общечеловеческие устои», а Степан Разин назывался «разбойником с большой дороги» или «просто бандитом» (такое мнение, в частности, «озвучила» известный литературный критик Л. Сараскина)33. А вот какая характеристика была дана ему вышеупомянутым профессором П.Л. Карабущенко: «Разин был  патологическим пьяницей и садистом; однако весьма храбрым и достаточно внутренне  организованным.  Прирожденный лидер толпы, он был тактиком, но не стратегом.  Человеческая жизнь  для него ничего не значила.  Не ценил он и своей собственной.  Единственный и несомненный плюс в биографии Разина… его мужественное поведение перед казнью и во время нее»34.



Примечательно, что при обсуждении в Московском правительстве в 2002 г. предложения об установке памятного знака на месте предполагаемого захоронения останков Степана Разина (на нынешней территории парка им. Горького) инициативная группа получила решительный отказ. Но не из-за сомнений в правдивости записанного в XVIII в. сообщения об этом погребении, а потому что Разин являлся-де разрушителем государственных устоев, преступившим законы морали и нравственности, себялюбцем и авантюристом35.



Вряд  ли, однако,  дело здесь  только в смене  господствующей в нашем обществе идеологии, в его переходе от признания примата «классовой борьбы» к утверждению примата «общечеловеческих ценностей». Нельзя не учитывать и то обстоятельство, что в «перестроечные» и «постперестроечные» годы в нашей стране произошел колоссальный — в несколько раз — рост преступности (по числу убийств  мы обогнали даже США)36, и чудовищныепреступления (к примеру, кровавые события в станице Кущевской) стали подробно освещаться СМИ, невольно вызывая ассоциации с некоторыми деяниями того же Степана Разина  «со товарищи», становившимися, в свою  очередь, известными широкой публике во все большем объеме по мере ее ознакомления с трудами Н.И. Костомарова и других дореволюционных историков. 



В такой обстановке романтический образ «благородного разбойника» — «защитника угнетенных» не мог избежать деформаций. Одно дело — наделять благородными помыслами и поступками преступника, жившего столетия назад, и совсем другое — иметь реальный шанс столкнуться с настоящим разбойником (бандитом) лицом  к лицу… Потому-то и меркнет облик Степана Разина как всенародного любимца и борца за свободу — уж очень он бывает похож на физиономии, знакомые по кадрам уголовной хроники. Однако сводить народные восстания к банальной уголовщине, а их лидеров  отождествлять с бандитскими «паханами» — значит сильно погрешить против истины, и видные специалисты по истории разинского движения в последнее время пытаются донести до общественности более объективные оценки действий мятежного атамана, доказывая,    что для его правдивого изображения (как и для изображения многих других персонажей российской истории) недостаточно лишь черно-белых тонов.



В.М. Соловьев, хоть по-прежнему и считает, что Степан Разин — «наш национальный герой и  титан классовой борьбы», но вместе с тем подчеркивает сложность его натуры:  «Разин — это вовсе не ходячая добродетель, не христианский мученик, не поборник гуманизма. Он суров, жесток, непреклонен.  И не к чему распространять на него чуждые ему качества личности. Он таков,каким был человек в его времена»37.



Сходную оценку личности С. Разина дает и А.Н. Сахаров. Отвечая на «веяния времени», он пишет: «Конечно, Степан Разин не был той иконой, которую из него делала марксистско-ленинская советская историография и литературная традиция тех лет, но он не был и тем “разбойником” и “вором”, каким его рисовали старые российские историки и писатели». «Это был человек из народа и для народа. Каков был народ, таков был и вождь, и каким был вождь, таким был и народ»38. Трудно оспорить это мнение.


* * *

Особая струя в современной историографии разинского движения представлена работами активистов и идеологов «казачьего возрождения». Они делятсяна три неравные группы. Меньшую составляют писателии публицисты, ориентирующиеся  в своих оценках и характеристиках на С.М. Соловьева и Н.И. Костомарова. Они считают, что «представлять Разина “борцом за свободу” нет оснований», и изображают его как главаря «банды», набранной из «всяких бродяг» и «волжской рвани», как «обычного пирата» и изувера, пролившего реки крови, а разинское войско именуют «сбродом», не представлявшем серьезной силы для правительственных войск39.



Противоположная точка зрения представлена в современной казачьей литературе шире. Так, один  из ее представителей, М.П. Астапенко, в соответствии с традициями революционно-демократической и советской историографии, дает явно романтизированную, идеализированную картину разинского движения и характеризует самого Разина как «могучую личность… высвеченную непреходящей народной любовью»40.



Третье, набирающее в последнее время все большую силу ответвление «казачьей  историографии» близко к отмеченной выше трактовке  «крестьянских войн» как «восстания окраин»,  но базируется на дилетантских сочинениях донских «автономистов» и «сепаратистов» начала ХХ в. и на генетически связанной с ними эмигрантской литературе, квинтэссенция которой получила достаточно полное выражение в широко разошедшемся по нашей стране в «перестроечные годы» и кем только с тех пор не цитируемом «Казачьем словаре-справочнике», изданным в США еще в 1960-е годы. Суть положенных в основу этого издания идей российский историк Ю.Г.Недбай подметил абсолютно верно: «Вырвать казачество из контекста российской истории, представить его неким особым, с древнейших времен независимым народом, который чуть ли не тысячу лет всеми силами помогал неблагодарной России, а она его не только не оценила, но продала и бросила в лихую годину»41.



Статья «Казачьего словаря-справочника» о Степане Разине вполне вписывается в рамки этой «концепции». В пику советским историкам, Разин представлен не как «поводырь босяковатой российской голотьбы или восстающего крестьянства», а как «вождь широкого идеологического движения, возникшего в казачьей среде и имеющего основной целью борьбу за человеческую личность и, прежде всего, за человеческое достоинство казаков…». (Под «человеческим достоинством» в данномслучае, видимо, следует понимать право казаков совершать вопреки запретам Москвы походы «за зипунами» и прочие грабежи.) Борьба эта однозначно трактуется авторами-составителями Словаря-справочника как «организация сил сопротивления растущему могуществу» Московского государства, в ходе которой Разин проявил себя «дерзающим и смелым военачальником». Документальные материалы, противоречащие столь светлому образу борца «за человеческое достоинство», конечно, не вызывают у авторов статьи доверия, ибо исходят из вражеского лагеряи потому «сильно искажают образ этого выдающегося казака», «борца за интересы Дона», главной целью которого «было ослабление могущественного соседа (России. — Н.Н.) и укрепление политических позиций независимой казачьей государственности»42.



Известный казачий писатель Б.А. Алмазов также не доверяет тому, что сообщают о Разине «документы  царства Московского» («это мнение о нем его врагов»). По мнению Б.А. Алмазова, «Разин— шекспировских масштабов личность», он «был горячим  патриотом, и цели, которые ставилон, поднимая казаков, касались прежде всего жизни на Дону, это была война Дона с московской монархиейза независимость…», и боролся Разин «за самостоятельность Старогополя или, во всяком случае, хотя бы за установление четких границ с царством Московским»43.  Источники, которые могли бы подтвердить это умозаключение, конечно же, не указываются — по вполне понятной и естественной причинеполного их отсутствия в природе.



В основном разделяя взгляды самодеятельных казачьих историков-эмигрантов на разинское движение, Б.А. Алмазов вместе с тем кое в чем с ними расходится. Как и они, он придерживается той точки зрения, что русские люди, уходившие на Дон в XVI—XVII вв., были вовсе не русскими, а представителями древнего «казачьего народа»,  эмигрировавшими на территорию Московского государства в XIV в. под натиском татар, а потом постепенно возвращавшимися в родныекрая. Эта противоречащая всем историческим реалиям, попросту бредовая «концепция» чрезвычайно популярна у современных казачьих идеологов и встречается теперь даже в работах некоторых профессиональных историков (специализирующихся, правда, на «поздних» хронологических периодах44). Но если авторы-составители «Казачьего словаря-справочника» считают хлынувшую на Дон накануне разинского восстания голытьбу «тоже казаками», но только обедневшими  из-за установившего в России режима жестокой эксплуатации45, то Б.А. Алмазов  утверждает (с той же, «нулевой»степенью обоснованности), что в это  «возвращение из отступа» были вовлечены и русские «деклассированные элементы, все, кого исторгали города и деревенские общины». А поэтому он усматривает в поражении разинского движения и положительную сторону: Разин увел, «оттянул с Дона иногородних и новопришлых», практически поголовно вступивших в его войско, и тем самым восстановил на  Дону «экономическое равновесие между числом населения и возможностями его содержания»46.



Видный казачий активист В.Ф. Никитин тоже дословно воспроизводит в своей книге характеристику Разина, данную авторами «Казачьего словаря-справочника», и, подобно Б.А. Алмазову, утверждает, что «бунт Разина вызвало систематическое и многолетнее стремление московского правительства наложить свою властную руку»  на Дон, но цели разинского выступления трактует более широко. По его мнению, «социально-политическая программа Степана Разина, защитника казачьих вольностей, была ясна и определенна: разрушить Московское царство и на его обломках создатьграндиозную казачью республику»47.



Такое намерение Разину порой приписывали и серьезные, профессиональные историки, правда, с оговорками о недостаточной четкости и определенности лозунгов движения48. Однако при этом за скобками и у них оставался вопрос: а была ли  «программа» Разина осуществима вообще и в сложившихся в России в 70-х годах XVII в. условиях в частности?


* * *

Долгое время в нашей науке господствовало мнение о недопустимости «сослагательного наклонения» в исторических исследованиях, ибо историк должен-де изучать «что было», а не «что могло быть». Правда, определяя «историческое значение» некоторых событий для судеб страны и мира, исследователи «сослагательное наклонение» порой употребляли, но — лишь «про себя», ибо открытое его  использование считалось некорректным. Однако с недавнихпор эта грамматическая форма разрешена и историкам: их стало интересовать не только что, когда и где произошло (для чего сослагательное наклонение, действительно, не нужно),  но и почему произошло так, а не иначе,и нельзя ли было изменитьход тех или иных трагических событий,  и что делать, чтобы они не повторялись в будущем.  Появились понятия «многовариантность исторического процесса» и «точки бифуркации»  (то есть исторические «развилки») — определенные моменты в истории, когда расклад политических сил в стране   был таков,  что давал реальный шанс  направить ее развитие совсем не по тому пути, по которому она пошла в действительности49. Можно ли считать такой  «точкой бифуркации» выступление Степана Разина?  В.М. Соловьев — один из немногих исследователей,  допускающих возможность захвата власти в стране  разинцами — если бы их войско, «упредив царские рати, не сворачивая и не мешкая, пошло через земледельческие районы с крестьянским населением на Москву»50.



История, действительно, знает случаи, когда народные возмущения заканчиваются победой повстанцев (так, в частности, бывало в Китае)51. Однако применительно к России 70-х годов XVII в. такой вариант развития событий был невозможен в принципе. После выхода к Симбирску стало совершенно ясно, что переманить на свою сторону царскую армию Разину не удастся, а успешно противостоять ей в открытых (полевых) сражениях повстанцы явно не могли. Так что утверждение некоторых историков, что «крестьянская (гражданская) война в России 1667—1671 гг. до предела обострила противоречия общества и поставила вопрос о его существовании»52, следует считать большим преувеличением потенциала разинского движения.



Но суть вопроса не в возможности победы Разина, а в том, привела бы она, эта победа, к кардинальным переменам в общественном устройстве России XVII в. Для ответа на этот вопрос не надо углубляться в историю дальних стран, знавших победоносные народные восстания: достаточно обратить взор на близкую Украину,  где в 1648—1649 гг., то есть незадолго до разинского выступления, произошли события, в результате которых на все население было распространено казацкое устройство, и мы знаем, чем это закончилось — феодализацией  казачьей старшины и ее быстрым превращением в помещиков. На такой финал «народно-освободительной войны» на Украине обратил внимание еще Н.И. Костомаров53. А начиная с 1960-х годов и многие советские историки стали все смелее высказываться в том плане, что в крестьянских войнах (включая разинское движение) борьба шла не за ликвидацию феодального строя (и установление строя буржуазного), а за более желательный для народа вариант той же феодальной системы. Сходного мнения теперь придерживаются  и некоторые российские исследователи54.



Но к истине в данном случае ближе были все-таки Н.И. Костомаров  и его единомышленники, разглядевшие  в разинском выступлении «старые, полуугасшие стихии вечевой вольницы».  Советские историки-марксисты, конечно, отвергали такой взглядна сущность «второй крестьянской войны», хотя его практически полностью разделял такой видный «марксист», как сам Карл Маркс, прочитавший и даже законспектировавший книгу Костомарова «Бунт Стеньки Разина»55.



И в самом деле. В официальных документах разинское движение порой  фигурировало как  «казатчина», повстанцы независимо от социальной принадлежности назывались «казаками»56, а в захваченных ими городах, как мы знаем, вводилось казачье самоуправление. Но превращались ли при этом их жители в казаков?



Л.Н. Гумилев полагает, что да, превращались, и, по его мнению, выполнение «политической программы» Разина («превращение всего населения в казаков»), «с этнологической точки зрения… привело бы к упрощению системы и вряд ли пошло бы на пользу России»57. Но это в корне ошибочное умозаключение: «показаченные» Разиным посадские люди или крестьянев большинстве своем казаками не становились, ибо основным занятием их по-прежнему оставались ремесло и хлебопашество, а не «воинский промысел». Так что по  сути правильнее было бы считать устанавливаемые разинцами формы самоуправления не казачьими, а «мирскими», общинными. В России XVII в. они, как убедительно показано исследованиями В.А. Александрова и Н.Н. Покровского, еще сохраняли сильные позиции, особенно на окраинах, и обычно существовали параллельно с официальными управленческими структурами58. Народные восстания выдвигали эти формы самоуправления на первый план,оттесняя или вовсе убирая  государственные  институты со всеми воеводами, дьяками, подьячими и прочими «приказными людьми».



Да, собственно, и вольные казачьи сообщества, как считает ряд исследователей, строились на своеобразном преломлении традиций все той же крестьянской (соседской) общины, генетически восходящей к  дофеодальным, до государственным социальным структурам59. То есть стадиально онипредставляли собой довольно архаичный тип общественного устройства, более всего напоминающий социальные институты периода так называемой военной демократии60. Так что борьбу разинцев за становление казачьих (общинных) порядков по всей стране, действительно, можно считать «антифеодальной», но — обращенной не в будущее(к капитализму), а в прошлое.



Как известно, Г.В. Плеханов, Н.А. Рожков и другие представители  «меньшевистской историографии», тоже  видевшие архаичность   социальной природы казачьих сообществ,  воплощавших вчерашний,  а не  завтрашний день,  делали вывод о реакционности разинского движения, как и всех народных выступлений, возглавляемых казаками,  рассматривая их как «явление исторического регресса», как  попытку отката назад61.



Определенный резон в таких оценках, действительно, есть. Так, сколь ни была бы ненавистна разинцам воеводская власть, следует признать, что, несмотря на все связанныес нею злоупотребления и недостатки, она была совершенно необходима стране. Даже в Сибири, где в силу удаленности от центра всякого рода административные преступления достигали максимума, жители понимали необходимость воеводского управления и, бывая в Москве, говорили в «допросах», что «во всех сибирских городех без воевод… править никоими мерами невозможно»62.



Замена на территории всей страны воеводской администрации на казачье (а по сути общинное, «мирское») самоуправление,  и в самом деле, могло иметь крайне негативные последствия, и прежде всего— привести к  неизбежной «атомизация» российского общества и распада единого государства на множество аморфных и недееспособных  квазигосударственных образований.  А они бы стали легкойдобычей соседей или (в лучшем случае)   восстановили  бы  на новой основе  прежние структуры  управления и феодализировались, как это было  на Украине при Богдане Хмельницком. Кстати, в разинском движении  такие тенденции явно прослеживались. Ведь мятежный  атаман как должное принимал  оказываемые ему воистину  царские почести, амосковским стрельцам говорил: «А я вам чем не боярин?..»



В то же время не надо забывать, что весь этот «негатив» является чисто гипотетическим,  умозрительным,  основанным на толковании субъективных намерений повстанцев. Между тем, лозунги любого восстания и их реальное воплощение в жизнь — «две большие разницы», в чем можно убедиться  на примерах даже из новейшей истории.  И абсолютно правы те исследователи, которые, как Б.Ф. Поршнев, отмечают, что устремления повстанцев обычно оказываются мельче и ýже объективного содержания их борьбы63.



Каково же было объективное содержание и значение разинского и других, подобных ему движений?



История практически не знает событий и явлений, которые несли бы с собой что-то только позитивное или только негативное: и то, и другое в них обязательно присутствует, пусть и в разных соотношениях. Оценка народных восстаний нашей историографией затруднена ещеи потому, что в нее слишком долго и  слишком активно вмешивалась идеология.  Советские историки, исходя из марксистского постулата о классовой борьбе,как главной движущейсиле исторического процесса, естественно, оценивали крестьянские войны как однозначно прогрессивное явление, которое «расшатывало феодальный строй» и приближало его крушение, но долгое время даже не пытались раскрыть механизмы разрушительного воздействия народных восстаний на устоифеодально-крепостнической системы. С середины 1960-хгодов этот вопроснеоднократно ставился (работами А.Л. Шапиро, Н.И. Павленко и др. исследователей), но убедительного решения до сих пор не получил.



На первый взгляд, после подавления народных выступлений феодально-крепостническая система действительно лишь укреплялась: физически устранялись ее наиболее активные противники, усиливались карательные меры и совершенствовалось законодательство, направленное на сохранение существующего строя и укрепление позиций государства на местах, и т.д. Но напомню банальные истины: когда страсти, вызванные бунтами, затихают, правящая элита начинает в той или иной степени  осознавать, что слишком давить на народ и «перегибать палку эксплуатации» нельзя, ибо это чревато новыми взрывами, а потому умеряетсвои аппетиты и порой  прямо рекомендует местным властям, чтобы их направленные на получение прибыли «дела» были «стоятельны и людям не в тягостьи к разорению…».  Тем самым предотвращается полное обнищание  тяглых слоев и сохраняется экономический потенциал страны, то есть та база, которая в конечном итоге обеспечивает существование государства и его элиты  со всеми ее социальными и культурными запросами, до тех, правда, пор, пока запросы эти вновь не начинают превышать  разумные и допустимые для экономики страны пределы и не корректируются либо мудрой  государственной политикой, либо новыми народными выступлениями.



Конечно, жизнь всегда сложнее подобных схем, и, например,   у «государственных мужей» России долгое время плохо получалось предотвращение социальных потрясений, разрушающих экономический потенциал страны. Поэтому в XVII в. ничего, кроме народных восстаний, и не могло эффективно противодействовать близорукой алчности или некомпетентности правящей элиты. Вспомним, что именно «Соляной бунт» в Москве в 1648 г. ускорил начало посадской реформы и только «Медный бунт» 1662 г. заставил власти пойти на свертывание пагубных для страныи чрезвычайно  непопулярных реформ, стремительно ухудшавших положение народа. 



В XVII в. обуздать своекорыстие представителей господствующего класса другими, «цивилизованными» методами, как это стало возможно два века спустя, при отмене крепостного права, было вряд ли возможно: гуманистические идеи тогда еще не проникли сколько-нибудь глубоко в русское общество, да и экономическая мысль находилась в зачаточном состоянии. Но ведь даже в середине XIX в. в качестве одной из названных самим императором причин «великой реформы» явилось стремление уничтожить крепостное право «сверху», «нежели ждать того времени, когда оно начнет само собою уничтожаться снизу»64. То есть и тогда над правящей элитой витал призрак крестьянской войны. Таким образом, мы можем заключить, что «положительные последствия» у народных восстаний, безусловно, имелись, но проявлялись они далеко не сразу и весьма опосредованно…



В XVII в. народные восстания, порой перерастающие в гражданские (в том числе «крестьянские») войны, в России были исторически обусловлены и потому неизбежны, так что любое их осуждение или, напротив, восхваление будут сродни высказываниям по поводу установившейся погоды. Вместе с тем, даже признавая их явлением  «в целом положительным», надо отдавать себе отчет в том, что в ту эпоху, когда в обществе еще не созрели предпосылки для перехода от феодализма к капитализму, антифеодальные вооруженные выступления можно считать «прогрессивными» лишь в тех случаях,если они, достигнув определенных успехов  и напугав как следует правящие круги… терпят поражение. Ибо захват повстанцами власти в стране, не готовой к буржуазному этапу исторического развития, отбросит ее далеко назад — по меньшей мере, на то время, пока новая власть сама не  феодализируется. (Не являются ли поэтому одной из причин многовекового застоя средневекового Китая  часто происходившие там мощные и порой победоносные народные восстания?) Такова была в ту  «мрачную эпоху» диалектика, суровая логика социальной борьбы, которая находилась в полном  соответствии  и с историческими реалиями России XVII в.



  Список источников


Соловьев В.М. Отечественная историческая мысль о разинском восстании: автореф. дис. … д-ра ист. наук: 07.00.09. — М., 1995. — С. 4.

2 См.: Чистякова Е.В., Соловьев В.М. Степан Разин и его соратники. — М.: Мысль, 1988. — С. 78—79; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — М.: Изд-во УДН, 1991. — С. 26—27.

3 См.: Чистякова Е.В., Соловьев В.М. Указ. соч. — С. 77—79; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 27—28.

Фирсов Н.Н. Разиновщина, как социологическое и психологическое явление народной жизни. — 4-е изд. — М.: Гос. изд-во, 1920. — С. 43; Усенко О.Г. Психология социального протеста в России ХVII—XVIII веков. — Тверь,  1995. — Ч. 2. — С. 43, 45.

Соловьев С.М. Сочинения. — М.: Мысль, 1991. — Кн. 6. — С. 285.

Фирсов Н.Н. Указ. соч. — С. 53.

7 См.: Соловьев С.М. Сочинения. — М.: Мысль, 1993. — Кн. 8. — С. 174.

Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 34, 52—53, 67.

9 См.: Чистякова Е.В., Соловьев В.М. Указ. соч. — С. 86—89.

10   Солженицын А.И. Малое собрание сочинений. — М.: ИНКОМ НВ, 1991. — Т. 6. — С. 265.

11 См.: Соловьев В.М. Отечественная историческая мысль о разинском восстании. — С. 28—29.

12 См.: Костомаров Н.И. Автобиография; Бунт Стеньки Разина. — Киïв: Наукова думка, 1992. — С. 330—336; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 57, 60—62.

13 Фирсов Н.Н. Указ. соч. — С. 5, 34.

14 Соловьев В.М. Отечественная историческая мысль о разинском восстании. — С. 35, 37—39.

15 Об особенностях крестьянских войн в России / В.В. Мавродин, И.З. Кадсон, Н.И. Сергеева, Т.П. Ржаникова // Вопросы истории.— 1956. — № 2. — С. 69.

16 Ленин В.И. Полн. собр. соч. — Т. 38. — С. 326.

17 См.: Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. документов. — М.: Изд-во Акад. наук, 1954. — Т. 1. — С. 6.

18 См.: Российское государство от истоков до XIX века: территория и власть. — М.: РОССПЭН, 2012. — С. 188, 198.

19 См.: Переход от феодализма к капитализму в России: материалы Всесоюз. дискуссии. — М.: Наука, 1969. — С. 33; Соловьев В.М. Отечественная историческая мысль о разинском восстании. — С. 45—46.

20 Вопросы истории. — 1988. — № 3. — С. 20.

21 Павленко Н.И. К вопросу о роли донского казачества в крестьянских войнах

// Социально-экономическое развитиеРоссии: сб. ст. к 100-летию со дня рождения Н.М. Дружинина. — М., 1986. — С. 65.

22 Нольте Г.-Г. Русские «крестьянские войны» как восстания окраин // Вопросы истории.— 1994. — № 11. — С. 36.

23 См.: Черепнин Л.В. Об изучении крестьянских войн в России XVII—XVIIIвв.: (к теории проблемы) // Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков: проблемы, поиски,решения. — М., 1974. — С. 10; Мавродин В.В. По поводу характера и исторического значения крестьянских войн в России// Там же.— С. 40.

24 Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в.: казачество на переломе истории. — М.: Мысль, 1990.

25 Буганов В.И. Разин и разинцы. — М.: Наука, 1995. — С. 3.

26 Соловьев В.М. Анатомия русского бунта. Степан Разин: мифы и  реаль ность. — М.: ТИМР, 1994.

27 Его же. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 107.

28 Усенко О.Г. Психология социального протеста в России XVII—XVIII веков. — Тверь: Изд-во Тверского гос. ун-та, 1997. — Ч. 3. — С. 74, 75, 77, 80—81.

29 Сокольский М.М. Неверная память. Герои и антигерои России. — М.: Моск. рабочий, 1990. — С. 350—351; Нольте Г.-Г. Указ. соч. — С. 31—38.

30     Мауль В.Я. : 1) Социальная психология участников народных движений       в России в XVII—XVIII вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — Томск, 1996. — С. 5—6 ; 2) Социокультурное пространство русского бунта: (по материалам Пугачевского восстания): автореф. дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02. — Томск, 2005. — С. 13, 39—40.

31 Карабущенко П.Л. Астраханское царство. — Астрахань: Астраханский ун-т, 2009. — С. 218, 220.

32 Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. документов. — Т. 1. — С. 135.

33 См.: Соловьев В.М. : 1) Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 147 ; 2) Отечественная историческая мысль о разинском восстании. — С. 49.

34 Карабущенко П.Л. Указ. соч. — С. 213.

35 См.: Сахаров А.Н. Степан Разин. — 3-е изд., испр. и доп. — М.: Мол. гвардия, 2010. — С. 275.

36 См.: Никитин Н.И. Российская государственность и некоторые особенности российского менталитета // Российская государственность: опыт 1150-летней истории: материалы Междунар. науч. конф. — М., 2013. — С. 310—311.

37 Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 144—145.

38 Сахаров А.Н. Указ. соч. — С. 276.

39 Шамбаров В.Е. Казачество: путь воинов Христовых. — М.: Алгоритм, 2009. — С. 188—196.

40 Астапенко М.П. Степан Разин: ист. повествование. — Ростов н/Д: Странник, 2008. — С. 431.

41 Недбай Ю.Г. История Сибирского казачьего войска (1725—1861 гг.) / М-во образования Рос. Федерации, Ом. гос. пед. ун-т. — Омск, 2001. — Т. 1. — С. 11.

42 Казачий словарь-справочник / сост. Г.В. Губарев;ред.-изд. А.И. Скрылов. — Репр. воспроизведение изд.: Сан Ансельмо, Калифорния, США, 1969. — М.: ТО «Созидание», 1992. — Т. 3. — С. 13, 17—18.

43 Алмазов Б.А. Мы казачьего рода. — Хельсинки: RME Group Oy, 2008. — Кн. 1: Очерки истории казаков. —С. 368, 373, 377, 393.

44 См., например: Плеханов А.А., Плеханов А.М. Казачество на рубежах отечества. — [М.]: Кучково поле, 2007. — С. 182—183.

45 Казачий словарь-справочник. — Т. 3. — С. 13—14.

46 Алмазов Б.А. Указ. соч. — С. 377, 381.

47 Никитин В.Ф. Казачество. Нация или сословие? — М., 2007. — С. 225.

48  Буганов В.И. Крестьянские войны в России ХVII—XVIII вв. — М.: Наука,   1976. — С. 101—104; Чистякова Е.В., Соловьев В.М. Указ. соч. — С. 54.

49 См.: Карацуба И.В., Курукин И.В., Соколов Н.П. Выбирая свою историю: «развилки» на пути России: от Рюриковичей до олигархов. — М.: КоЛибри, 2006. — С. 11.

50 Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 99.

51 Там же. — С. 98.

52 Кузнецова Е.А. Народное движение в Волго-Окском районе в период крестьянской войны под предводительством Степана Разина в 1670—1671 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — Пенза, 1996. — С. 1.

53 Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М.: РИПОЛ-классик, 2001. — Т. 3. — С. 84.

54  См.: Переход от феодализма к капитализму в России: материалы Всесо  юз. дискуссии. — С. 33; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 87; Усенко О.Г. Указ. соч. — Ч. 3. — С. 76; Санин Г.А. О термине

«воссоединение Украины с Россией» // Национальный вопрос в истории России. — М., 2015. — С. 28—29.

55 См.: Молодая гвардия. — 1926. — Кн. 1. — С. 107—109; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 61—62.

56 История крестьянства России с древнейших времен до 1917 г. — М.: Наука, 1993. — Т. 3. — С. 199; Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества (XVI—XVIII). — 2-е изд. — СПб.: Ист. иллюстрация, 2002. — С. 210.

57 Гумилев Л.Н. От Руси до России. — М.: АСТ: Хранитель, [2007]. — С. 248.

58 См.: Александров В.А., Покровский Н.Н. Власть и общество. Сибирь в XVII в. — Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1991.

59 Назаров В.Д. О некоторых особенностях крестьянской войны начала XVII в. в России  // Феодальная Россия  во всемирно-историческом процессе. — М., 1972.— С.122; Заседателева Л.Б.  Терские казаки (середина ХVI — начало ХХ в.). — М.: Изд-во Моск.ун-та, 1974. — С. 229;        Милов Л.В. О причинах возникновения  крепостничества в России  // История СССР. — 1985. — № 3. — С. 200;     Данилова Л.В. Природа социально-классовых антагонизмов при феодализме // Социальная структура и классовая борьбав России XVI—XVIII вв. — М.,1988. — С. 17.

60 См.: Никитин Н.И. : 1) О происхождении, структуре и социальной приро де сообществ русских казаков XVI — середины XVII века // История СССР. — 1986. — № 4. — С. 174—176 ; 2) О формационной природе ранних казачьих сообществ: (к постановке вопроса)// Феодализм в России: сб. ст. и воспоминаний, посвящ. памятиакад. Л.В. Черепнина. — М., 1987. — С. 236—245 ; 3)О традициях казачьегои общинного самоуправления в России XVII в. // Известия Сибирского отделения РАН. История, филология и философия. — 1992. — Вып. 3. — С. 6—7 ; 4) Казачьи сообщества как пример самоорганизации внесословных   и внеклассовых социальных слоев XVI—XVII вв. // Сословия и государственная власть в России, XV — середина XIX вв.: Междунар. конф. Чтения памяти акад. Л.В. Черепнина. — М., 1994. — Ч. 2. — С. 4—8.

61 См.: Историография истории СССР с древнейших времен до ВеликойОктябрьской социалистической  революции / под ред. В.Е. Иллерицкого, И.А. Кудрявцева. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Высш. шк., 1971. — С. 434—435; Соловьев В.М. : 1) Современники и потомки о восстании С.Т. Разина.С. 70 ;

2) Отечественная историческая мысль о разинском восстании. — С. 32—33, 36.

62 См.: Вершинин Е.В. Воеводское управление в Сибири (XVII век). — Екатеринбург: Муницип. учеб.-метод. центр «Развивающее обучение», 1998. — С. 146—147.

63 Поршнев Б.Ф. Феодализм и народные массы. — М.: Наука, 1964. — С. 308; Соловьев В.М. Современники и потомки о восстании С.Т. Разина. — С. 105.

64 История России с начала XVIII до конца XIX века. — М.: АСТ, 1996. — С. 388



Кстати, все актуальные публикации Клуба КЛИО теперь в WhatsApp и Telegram

подписывайтесь и будете в курсе. 



Поделитесь публикацией!


© Если вы обнаружили нарушение авторских или смежных прав, пожалуйста, незамедлительно сообщите нам об этом по электронной почте или через форму обратной связи.
Наверх