ПОИСК ПО САЙТУ


Лео КАЛТЕЛИ: Будущее всегда гадательно






Автор: Лео КАЛТЕЛИ
Автор статьи Лео Калтели родился и вырос в Тбилиси, впитал в себя самобытную тбилисскую культуру, долгие годы работал за рубежом, в настоящее время проживает в Москве, сохранив к родине самые теплые чувства. Он – бывший дипломат, востоковед, написавший несколько очерков по этнографии народов Ирана и Южного Кавказа. Недавно увидела свет его книга «Диалоги о Грузии (Разбросанные камни, или уроки страноведения)», в которой автор пытается исследовать историю грузино-российских взаимоотношений. Книга содержит размышления о судьбах двух народов, о том, что их сближало и отдаляло столетиями. Подобным же принципом руководствовался Лео Калтели и при написании статьи «Будущее всегда гадательно». Примечательно, что автор ничего не утверждает, не навязывает читателю своих взглядов, а лишь приглашает к самостоятельному осмыслению книги З.Авалова «Присоединение Грузии к России».

Источник: «Вечерний Тбилиси» (издается на русском языке 2 раза в неделю. Основана в 1923 году)

Статья публикуется с сокращениями.




«Отношения России к государствам и народам Азии,
находящимся в этой части света у наших границ, до
такой степени своеобразны, что подвергаешься
величайшим неудобствам, применяя к ним начала,
на которых основываются политические отношения в Европе».
Гр. Нессельроде, 1816г.


«Грузия есть жребiй св. Богородицы… Мы не можем
Покинуть ни гробницу св. равноапостольной Нины,
ни гробницъ другихъ святыхъ. Эмиграция была бы
отказомъ отъ всего прошлаго и будущаго…»
З.Авалов, 1901г.


Недавно переиздан историко-юридический очерк Зураба Авалова «Присоединение Грузии к России», написанный почти 120 лет назад, к столетию присоединения Грузии к Российской империи. Надо сказать, что это исследование недостаточно известно, несмотря на то, что ранее переиздавалось в России и за рубежом. В нем многое противоречиво и небесспорно. Но многое, как видится сегодня, поучительно и актуально, способно пролить свет на некоторые страницы российско-грузинских отношений. Собственно, как и другие наблюдения этого автора: «Областные сеймы» - федерализм, из кн. "Конституционное государство", сб. ст. изд. I. СПБ. 1905; «Независимость Грузии в международной политике 1918-1921гг.», Париж, 1924, Нью-Йорк, 1982; «ჯვაროსანთა დროიდან (ოთხი საისტორიო ნარკვევი)» («С крестоносных времен…)», Париж.1929, Тб.1989;  «სოციალისტური პროპაგანდის წარმატება საქართველოში» (Успех социалистической пропаганды в Грузии, пер. Д.Абашидзе, Тб., 2008г); "საქართველოს დამოუკიდებლობის" წინასიტყვაობა: ერი დაბედისწერა («Нация и судьба»), предисловие к «Независимости Грузии», пер. с англ. Д.Абашидзе, Тб. 2009 и др.


Исследование Зураба Авалова, его путь политика и ученого тесно связаны с Грузинской Демократической Республикой 1918—1921 гг. - первого независимого грузинского  государства,  провозглашенного  после распада Закавказской Федерации и вскоре ликвидированного в ходе советизации Грузии в 1921 г., когда она была включена сперва в состав ЗСФСР,  затем - СССР. Для лучшего понимания, как происходило присоединение Грузии к России в начале 19-го столетия, как его видит автор, и как строились дальнейшие отношения между двумя странами, стоит кратко остановиться на событиях 1920-х гг., происшедших через 120 лет после присоединения, в которых автор принимал непосредственное участие.

После февральской революции в России Временное правительство сформировало в Тифлисе для управления Закавказьем Особый Закавказский Комитет (ОЗАКОМ), состоявший из членов 4-й Государственной думы, членов буржуазно-националистических партий. Большинство в Советах депутатов на территории Грузии принадлежало меньшевикам, поддержавшим Временное правительство. Революция вызвала хаос и брожение в войсках Кавказского фронта. Когда противостоявшие им турецкие войска были отведены, началось разложение русской армии, массовое дезертирство и Кавказский фронт развалился полностью. После октябрьской революции, ОЗАКОМ был сменен Закавказским комиссариатом — правительством Закавказья, созданным в Тифлисе в ноябре 1917г. грузинскими меньшевиками, эсерами, армянскими дашнаками и азербайджанскими мусаватистами. К Советской России они заняли откровенно враждебную позицию, поддерживая все антибольшевистские силы на юге России. Именно в этот период Грузии, которая в разные времена называлась Королевствами Иберия, Диаоха, Колхида, Эгриси, состояла из царств Абхазия, Картли, Эрети, Кахети, Имерети, Картли и Кахети, Тао-Кларджети и княжеств Сванети, Месхети, Абхазия, Гурия, Самегрело, а затем 120 лет была одной из провинций Российской империи, удалось наиболее полно, хотя и ненадолго, воплотить вековые стремления к национальной независимости.

В феврале 1918г. в Тифлисе был созван Закавказский сейм, в который вошли депутаты от Закавказья в Учредительном собрании и представители местных политических партий. После подписания в марте того же года Брестского мира от России к Турции отошли населенные грузинами и армянами области Батума, Карса и Ардагана, хотя грузинские и армянские депутаты сейма отвергли Брестский мир, продолжая считать себя в состоянии войны с Турцией. Турецкие войска после краткого перемирия перешли в наступление и в марте-апреле 1918г. взяли Эрзерум и Батум. Это вынудило закавказское правительство просить о возобновлении мирных переговоров. Турция в качестве условия потребовала официального объявления независимости Закавказья и выхода его из состава России. Сейм принял резолюцию о провозглашении Закавказья независимой Закавказской Демократической Федеративной Республикой (ЗДФР). Тем временем турки в течение двух месяцев заняли Карс, Ардаган, Озургети, Ахалцихе. Правительство ЗДФР теперь было вынуждено пойти на мирные переговоры при посредничестве Германии.

Акт о государственной независимости Грузии 

Переговоры в Батуме выявили острые внешнеполитические разногласия между Национальными советами Грузии, Армении и Азербайджана, что, в конце концов, привело к созданию отдельных национальных государств. Турция предъявила еще более тяжелые  требования — две трети территории Эриванской губернии, Ахалцихский и Ахалкалакский уезды Тифлисской губернии, контроль над Закавказской железной дорогой. Национальный совет Грузии обратился с просьбой о покровительстве к Германии, которая откликнулась с готовностью, поскольку еще в апреле 1918г. подписала с Турцией секретное соглашение о разделе сфер влияния в Закавказье. Германские представители рекомендовали Грузии незамедлительно провозгласить независимость и официально просить Германию о покровительстве «для защиты от турецкого нашествия». 

В июне 1918г. Закавказский сейм объявил о самороспуске; Грузия, Азербайджан и Армения провозгласили независимость (Армянский национальный совет в Тифлисе объявил себя «верховной и единственной властью армянских уездов»). Председателем первого, коалиционного, правительства Грузинской демократической республики был избран меньшевик Н. Рамишвили. В него вошли меньшевики Е. Гегечкори, Н. Жордания, А. Чхенкели, И. Церетели, а также социалисты-федералисты и национал-демократы; позднее в правительстве, которое возглавил Н.Жордания, остались меньшевики. Именно в этот период З.Авалов предложил свои услуги грузинскому правительству, вскоре возглавив ведомство иностранных дел. 
 
Дальнейшие события разворачивались стремительно. По договору между Грузией и Германией трехтысячный экспедиционный корпус Крессенштайна был переброшен из Крыма в Поти, затем усилен немецкими войсками из Украины и Сирии, а также освобожденными немецкими военнопленными и мобилизованными немцами-колонистами. Объединенные немецко - грузинские гарнизоны дислоцировались по всей Грузии, что позволило к июню 1918г. нейтрализовать угрозу грузинскому правительству со стороны большевиков, провозгласивших советскую власть в Абхазии (несмотря на договор, подписанный в феврале 1918г. между Национальным советом Грузии и Народным советом Абхазии, зафиксировавший границу по реке Ингури и констатировавший, что «форма будущего политического устройства единой Абхазии должна быть выработана в соответствии с принципом национального самоопределения на Учредительном Собрании Абхазии»).

В результате «дипломатического демарша» немцев, турецкое наступление в Грузии было остановлено. В Батуме был подписан договор, по которому Грузия отказывалась от претензий на Аджарию (Батумская область) с преимущественно мусульманским населением, а также города Ардаган, Артвин, Ахалцихе и Ахалкалаки. Подписание соглашений между Германией и Грузией означало фактическое признание грузинского правительства, но до юридического так и не дошло, виду препятствий стороны Советской России.

В конце 1918г., потерпев поражение в Первой мировой войне, Германия была вынуждена вывести войска из Грузии. На смену им пришли англичане. В ноябре 1918г. в Баку из Ирана прибыли войска генерала Томсона. В течение ноября-декабря ими были заняты стратегические пункты Закавказья — Баку, Тифлис, Батум, взяты под контроль Закавказская железная дорога, поставки нефти. К концу декабря численность английских войск достигла в Грузии 25 тыс., в Закавказье — 60 тыс. Англия вела двойную политику: с одной стороны, помогала войскам Деникина в восстановлении «единой и неделимой» России и борьбе с большевиками, с другой — поддерживала иллюзии местных правительств, стремившихся утвердить свой суверенитет. 

Глава меньшевистского правительства Грузии Н. Жордания вспоминал:

«В то время враги сменяли один другого. С одной стороны, место ушедших турок заняли англичане, с другой — их союзники, Добровольческая армия. Английское командование представляло у нас не только интересы Англии, но также и интересы Деникина. Их главная миссия была упразднение независимости Грузии. Они предлагали нам союз и подчинение Деникину с обещанием, что после победы над большевиками Белая армия даст нам автономию… Мы не согласились. В отместку за это они устроили нам блокаду: никаких съестных припасов и никаких сношений с Европой… Наша же цель была только одна — присоединение мусульманской Грузии, признание нашей независимости де-юре, вхождение в Лигу Наций и принятие нас под ее покровительство».

Правительство Грузинской демократической республики
Источник фото: Национальный архив Грузии


В феврале в Грузии были проведены всеобщие выборы и сформировано однопартийное правительство меньшевиков Н.Жордания, которое начало переговоры с США, надеясь на получение статуса подмандатной территории любой из великих держав, однако этого не произошло. В течение 1919 г. страны Антанты отказывались признавать независимость Грузии и других закавказских республик в надежде на победу Деникина в Гражданской войне. В январе 1920 г., когда стало известно о его разгроме и приближении Красной Армии к Кавказу, Верховный совет Антанты (Франция, Великобритания, Италия)  де-факто признал независимость Грузии, Азербайджана и Армении, которые рассматривались как буферные государства между РСФСР и странами Востока. Позднее к решению присоединилась Япония (США – отказались).

РСФСР предложила Грузии и Азербайджану вступить в переговоры о заключении военного соглашения против Деникина, которое Грузия не приняла, ссылаясь на политику нейтралитета и невмешательства, и предложила переговоры по политическому урегулированию отношений с Советской Россией. 17 марта В.Ленин поставил Кавказскому фронту задачу овладеть Баку и установить в Азербайджане советскую власть. Опасаясь, что 11-я Армия продолжит наступление на Грузию, правительством Н.Жордания была объявлена мобилизация и военное положение, учрежден Совета обороны. В это же время в Москве шли секретные переговоры грузинского представителя Г.Уратадзе с его земляками - Сталиным и Орджоникидзе о заключении мирного договора. Поскольку России в этот период пришлось отражать наступление польских войск, Советское руководство временно запретило своим войскам в Азербайджане двигаться в сторону Грузии.

В мае 1920г. в Москве был подписан мирный договор между РСФСР и Грузией, установлены дипломатические отношения (первым советским полпредом в Грузии стал С.Киров): Советская Россия признавала независимость и Грузии вместе с входящими в ее состав губерниями и областями бывшей Российской империи: Тифлисской, Кутаисской, Батумской, Закатальским и Сухумским  округами, а также частью Черноморской губернии, южнее р. Псоу. (Правда, вскоре последовали протесты со стороны Азербайджана и Армении, которые претендовали на часть Тифлисской губернии и Батумской области (Армения) и Закатальского округа (Азербайджан).
 
Правительство Грузии взяло на себя обязательства разоружить и интернировать находящиеся на его территории антисоветские силы, «имеющие своей целью низвержение правительства России или союзных с ней государств», а также легализовать большевистские организации, признав за ними «право свободного существования и деятельности, в частности, право свободного устройства собраний и право свободного издательства (в том числе органов печати)». Так большевики, в частности, Сталин с Орджоникидзе, переиграли в Грузии меньшевиков. Последние в это время зондировали возможность вступления в Лигу Наций, но было уже поздно. К концу февраля 1921г. советские войска перешли южную границу Грузии и вошли в Тифлис. В город прибыл Грузинский ревком, преобразованный в СНК Грузинской ССР. В конфликт опять вмешалась Турция. В марте того же года в Кутаисе министр обороны Грузии Г.Лордкипанидзе и полномочный представитель Советской стороны А. Енукидзе заключили перемирие и соглашение о занятии Красной Армией Батума. Так власть в Грузии на долгие семь десятков лет перешла в руки большевиков.

Теперь вернемся к личности автора книги «Присоединение Грузии к России» как одного из идеологов Грузинской демократической республики.  



Зураб Давидович Авалов – Авалишвили (ზურაბ დავითის ძე  ავალიშვილი) родился 21 мая 1876г. в Тбилиси в княжеской семье, видный грузинский историк, дипломат, юрист. В 1900г. окончил Санкт-Петербургский университет с золотой медалью и ученой степенью в юриспруденции, продолжил образование в Сорбонне. В 1917г. был избран в учредительное собрание в Санкт-Петербурге, однако предложил свои услуги правительству Грузинской демократической республики, в 1918г. возглавил ведомство иностранных дел, принял участие в создании Тбилисского государственного университета.

З.Авалов внес весомый вклад в создание конституции Грузии, добился установления близких отношений с Германией, представлял Грузию на мирной  конференции в Париже, где отстоял принадлежность земель Западной Грузии Грузинской демократической республике, выступил против разделения области Батуми на части. После советизации Грузии эмигрировал в Германию, где стал одним из основателей Грузинской Ассоциации, работая в редакциях журналов, написал ряд статей и очерков о Кавказе, истории, литературе Грузии, дипломатии. Умер в Германии в 1944г.

Современники отмечали, что Зураб Авалов являлся сторонником «реальной политики», пытался внушить кавказцам необходимость приспособления к жестким реалиям современного мира, как бы болезненно они не сказывались на их исторической памяти, «утешить» армян в связи с пережитым ими в годы Первой мировой войны геноцидом, призывая их к общекавказскому сотрудничеству и отмечая, что утрата «турецкой» Армении в некотором роде компенсирована возникновением большой армянской диаспоры в Европе и Америке: «Тем большее значение получила Кавказская Армения без дальнейших определений. Другой нет, но есть к ней важное добавление в виде диаспоры и армянских поселений в соседних кавказских республиках.  Армения теперь больше и полнее, чем когда-либо в ее истории стала страною кавказской: таков эпилог ее вековых трений сначала с Византией, а затем - с захватившими Восточную империю турками».

«Присоединение Грузии к России» - одно из наиболее интересных исследований причин и последствий принятия известных царских манифестов 1801 года, описывающее ряд любопытных моментов. Его новое прочтение не оставляет равнодушным, ставит и сегодня непростые вопросы. Например, почему зоркая имперская цензура допустила публикацию столь исторически и юридически обоснованного альтернативного взгляда на свою крупнейшую внешнеполитическую акцию, определившую расстановку сил в Передней Азии на столетия вперед? Соответствуют ли действительности утверждения, что решение о присоединении принималось Россией скоропалительно и волюнтаристски, без учета позиций сторон и просчета последствий? Как соотнести популярность З.Авалишвили на его родине и его нелицеприятные оценки состояния грузинской монархии, положения в Грузии накануне присоединения, подлинных двусторонних мотивов и пружин этого судьбоносного события для дальнейшего развития Грузии по европейскому пути, ярым сторонником которого он был в числе идеологов Грузинской демократической республики 1921-1923 гг.? Наконец, как наследие З.Авалова сегодня прочитывается (если вообще прочитывается) его соотечественниками, сторонниками и оппонентами?
             

*  *  *

Итак, по истечении столетия после включения Грузии в состав России, грузинский юрист и историк Зураб Авалов, потомок княжеского рода Авалишвили, восходящего к роду Цицишвили, принявших в свое время самое непосредственное участие в подготовке этого исторического акта, написал серьезное и, как представляется, незаслуженно преданное забвению на долгие годы историко-юридическое исследование.

Со времени описываемых им событий теперь прошло более двух веков. 120 из них народы двух стран прожили в составе Российской империи, 70 – в составе Советского Союза, который, правда, теперь называют фактическим преемником и продолжателем империи. Но почти незамеченными остаются многие исторические вехи – более 500 лет дипломатическим отношениям между Россией и Грузией, почти семнадцать столетий с принятия Грузией христианства и целый ряд других. Наверное, потому что плоды нынешнего ненавязчивого образования, невысокий уровень исторической культуры и ее политизированность не могли не уступить место несложным пропагандистским штампам.

В результате, как кто-то мрачно пошутил, будущие поколения русских и грузин вполне могут прийти к выводу, что отсчет межгосударственных и просто человеческих отношений между их странами начат в 1917- 1921гг., либо – еще хуже – в августе 2008-го. Правда, еще есть и те, кто знает о Георгиевском трактате «о дружбе» 1783 года, о «кавказских» пружинах Октябрьского переворота, о Грузинской Демократической республике 1918-1921гг., потом – о Сталине, о совместном участии в Великой Отечественной войне и т.д. Как говорится, не отягощенное знанием сознание, основанное, в числе прочего, на таких политико-гастрономических брэндах, как мукузани, цинандали, боржоми…  Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Под влиянием старых догм, либо заменяющих их теперь адаптированных ко времени штампов сложно понять происходящее. Одно из клише: Грузия никогда не представляла для России никакого интереса, была взята под покровительство по настойчивым просьбам грузин. Практически не упоминается, что манифест 1801г. о присоединении увидел свет, прежде всего, в результате целенаправленных лоббистских усилий военного крыла госсовета при императоре и, конечно, не без самого активного участия грузинской дипломатии.

Часты исторические упрощения, попытки объяснить конфликт 2008г. различными опосредованными теориями (поведения государств Макиавели, этногенеза Гумилева и т.п.), чтобы объяснить национальные особенности грузин их «этническим коварством» и т.п. Мало кому в голову приходит, что это не способствует межнациональному согласию как вокруг, так и внутри России, представляющей сложнейший этнический и конфессиональный конгломерат.

В последние годы, правда, появилось несколько примечательных исследований русско-грузинских отношений, генезиса противостояния. Тем не менее, информационное поле вокруг этой проблемы по-прежнему бездарно политизировано и хаотично. В общественном сознании все больше укореняются латентные в прежние годы заблуждения. В России, под влиянием стереотипов Георгиевска, Великой Октябрьской социалистической революции, Великой Отечественной войны и т.д., говорят об «измене младшего брата». В Грузии – исключительно о «русской оккупации». Как считают грузинские политологи, отношение в России и в Грузии к распаду Советского Союза диаметрально противоположно: в российском обществе бытует мнение, что случившееся в декабре 1991 года - историческая ошибка и трагедия, которая, рано, или поздно, должна быть исправлена, в Грузии же убеждены, что независимость - несомненное благо, ибо после многовекового пребывания «в составе», наконец, можно самоопределиться. Это, по мнению грузинских исследователей, и есть стержень нынешней конфронтации, все остальное - вторично.

Историческая недобросовестность и всеядность – отличительные черты времени, вакуум логики заполняется непродуктивной конфронтационной риторикой, не способной ничего прояснить. Но кое-что прояснить можно. Хотя бы внимательнее перечитав того же З.Авалова, чьи национально-патриотические и общедемократические убеждения не подлежали сомнению ни много лет назад, ни, тем более, сейчас, после восстановления независимости Грузии. Иначе его прах, видимо, не перенесли бы из далекого немецкого Шварценфельда для перезахоронения с почестями в Пантеоне государственных и общественных деятелей в Тбилиси вскоре после провозглашения здесь государственной независимости. (В советские времена такое, естественно, было невозможно.  Кстати, хотя З.Авалов в свое время утверждал: «Мы не можем покинуть ни гробницу св. равноапостольной Нины, ни гробницъ другихъ святыхъ. Эмиграция была  бы отказомъ отъ всего прошлаго и будущаго…»,  тем не менее,  он в числе многих своих соотечественников прожил и умер на чужбине).

Высокообразованный грузинский аристократ, ученый он начинает свое историко-юридическое исследование словами (толкование и использование отдельных цитат в отрыве от контекста в духе модных нынче штампов решительно противопоказано!): 

«Присоединение Грузии не было целью, к которой издавна и сознательно стремились;  не приходилось бороться со встречным влиянием других европейскихдержав;  Россия не имела в Грузии никаких экономических интересов;  не  могла она ее привлекать и в видах «исправления» границ, но сама Грузия нуждалась в помощи России и, не удовлетворяясь протекторатом, искала более тесного единения. В ответ на эти искания последовало присоединение Грузии. Тяготение последней и составляет отличительную черту всего события. Не последовательные усилия русской дипломатии, а настойчивое искание русского подданства со стороны грузинских царей повлекло за собой присоединение…».
 
Правда, автор уточняет важнейшую деталь: «Идея присоединения принадлежит Грузии, ее царям, но, как она будет присоединена, на это дала ответ Россия». (Выделено мной – Л.К.). Вот в этом коротком «как» и таится ключ к пониманию сохраняющихся противоречий. Смогут стороны воспользоваться этим ключом правильно – откроют дверь в цивилизованное будущее.

Описывая условия, при которых присоединение стало возможным, З.Авалов обращает внимание на «противоречия и шероховатости, неизбежно сопровождающие присоединение полуфеодальной страны к могущественной и строго централизованной империи»…

«Именно грузины стояли на средневековой точке зрения привилегии, они ждали присоединения на известном условии, в форме договора.  Все это искони было чуждо России, которая еще три века до этого назад отказала Новгороду в вече и колокольне – во имя единства государства и равного подчинения его частей власти…  Желание грузин сохранить кое-что из старого устройства (именно царя) противоречило неизбежной потребности в диктатуре: управление Грузией начала 19-го века в связи с внешними осложнениями и войной требовало героических средств администрации.Желания грузин были неисполнимы в таких условиях».

Надо сказать, подняться до понимания такой «необходимости» этому и многим другим представителям старой грузинской интеллигенции удалось не сразу, лишь через десятки лет после присоединения, уже в качестве равноценных членов российского дворянства, ученых, чиновников, общественных деятелей, находившихся в гуще имперских дел и интересов:

«Теперь, когда мы озираемся назад, нам это ясно. Но люди, видевшие присоединение Грузии, думали, конечно, иначе… Желание присоединиться подсказывалось всем, издавна сложившимся мировоззрением грузин, их преданиями. Противоречие это устранили: сразу же было решено присоединить Грузию как простую провинцию. Такое радикальное решение вопроса было тогда далеко не безболезненно; всякое крупное политическое дело требует жертв, и тогда Грузии пришлось принести эту жертву. Но теперь можно сказать, что такое решение вопроса в самом начале было благодетельно: привилегия рано или поздно была бы отнята, т.е. ее пришлось бы отнять, как нечто такое, чего Россия вообще не любит. А чем раньше, тем лучше, тем скорее предается забвению то, что обречено на умирание.  При этом понимании крутое решение вопроса о Грузии в самом начале следует признать счастливым шагом…». (Выделено мной – Л.К.)

Еще более откровенен автор далее:

«Вступив в состав России, Грузия сразу шагнула из глубины Средних веков в новое (конечно, относительно!) время. Политическая организация ее осталась где-то на том берегу, берег этот с каждым годом все удалялся, наконец, скрылся вовсе, а память о старой Грузии не могла родить и не родила из себя новых политических убеждений и новых исканий». 

Иллюзии? Да. Однако даже столь просвещенный автор не мог тогда предугадать развитие событий через два десятка лет («будущее всегда гадательно…»), скорый, но отнюдь не очевидный (еще не пройден тучный пик 1913-го) крах Империи, превращение Грузии в одну из колыбелей большевистской революции и многое другое, к чему она в последствие пришла, точнее - возвратилась.

Важнее для понимания сегодняшних реалий другое ключевое высказывание З.Авалишвили:

«Присоединение Грузии к России было для первой большим шагом вперед, для второй – крайне ценным приобретением, повлекшим за собой ряд новых успехов». 

Эти слова явно адресованы тем, кто до сих пор сомневается в обоюдных мотивах союза. Или:

«То, что теперь кажется таким простым и естественным, что с такой ясностью выражено в милой легенде о добровольном присоединении Грузии к единоверной России, на самом деле складывалось веками мучительных усилий и осуществлялось среди многих трудностей, в обстановке тягостной и напряженной».
 
(Легенда эта ярко воплощена, в частности, в известной песне: «Расцветай под солнцем, Грузия моя, ты судьбу свою вновь обрела…» - Л.К.).

Продолжая исследование, З.Авалишвили справедливо отмечает, что «присоединение нельзя приурочить к одному какому-нибудь моменту, а придется рассматривать как серию исторических событий, как последовательную утрату независимости отдельными грузинскими царствами и владениями в связи с поступательным движением России в передней Азии». Определяющим в этом процессе, конечно же, было присоединение Карталино - Кахетинского царства по сентябрьскому манифесту 1801 года. Говоря о предпосылках тех или иных крупных событий в Передней Азии, он заключает:

«Всякий раз, когда является здесь какой-нибудь крупный собиратель земель, когда слагается или усиливается какое-нибудь мощное, хотя бы недолговечное, политическое тело, монархия из числа «мировых», - Грузия оказывается или стесненной, или порабощенной. Напротив, когда передняя Азия представляет картину разложения и политического упадка, Грузия возрождается, расцветает, крепнет, пока стихийный поворот истории снова не пресечет нормального развития страны. Например, «тот, сравнительно небольшой промежуток, когда (в текущем тысячелетии) Грузия является настоящей державой (конечно, средневекового склада) с силой и значением – лучшая пора эпохи грузино-абхазских монархов, - по времени совпадает с периодом разложения сельджукского государства…».

Автор, естественно, сожалеет, что иностранные завоевания надолго прервали подъем политического и культурного могущества в Грузии в золотой, 12-й век:

«В век Давида Возобновителя и Тамары, окончательно сложилась традиция православной традиции монархии Багратидов, традиция, к которой и позже готовы были вернуться, но которой так мало благоприятствовали дальнейшие обстоятельства». Многие столетия Грузия «оставалась в положении «данницы». Вместе с тем, подчеркивает автор, идее единой государственности были привержены далеко не все грузинские монархи, например, Александр (1413 – 1442), распределивший земли среди своих сыновей. Интересна проведенная З.Авалишвили историческая параллель о том, что если Александром, царем грузинским, царство это разбазарено, то «Александром же I Императором Всероссийским соединено паки воедино» (не менее примечательно, что автор цитирует слова своего видного предшественника, князя Цицианова – Цицишвили, в его Всеподданнейшем рапорте Государю 1804 года). Называя Грузию после 12-го века «рассыпанной хламидой», автор напоминает, что «и до раздела она далеко не всегда была единой», что «единство монархии Багратидов было и непродолжительно, и не особенно прочно, как подверженное  всяким случайностям  вассальной зависимости частей»… «Не было монарха, признанного всей Грузией, не было единой Грузии как политической  величины… Как всякое общество средневекового склада, старая Грузия в эпохи единства, эпохи могущества носила в себе центробежные силы…»

А что же объединительная роль грузинской православной церкви?  З.Авалишвили отвечает:

«В условиях средневековой жизни церковь может способствовать объединению. Так было и в Грузии. Но церковь, монастыри, письменность – все это совмещается с каким угодно положением вещей: единством, раздроблением, завоеванием». Именно раздробленность, местечковость, обусловленная положением «страны ущелий и долин», и делала проблематичной «создание из них и над ними высшего целого, государства». 
 

Были ли узы этой новой организации настолько сильными, чтобы преодолеть внутреннюю солидарность отдельных единиц? - спрашивает автор.  И дает отрицательный ответ, подчеркивая, что решиться на новую организацию -  очень серьезный шаг, сделать который грузинские цари как «типичные монархи средневекового склада», были не способны. Более того, он угадывает модель устройства своей родины на долгие годы вперед:

«Власть, войско, финансы – все это тяготеет к земле, к отдельным более или менее мелким центрам, где сосредоточены средства пропитания при слабом еще обмене». Хотя грузинским царям иногда удавалось собрать земли, но «устроить государство они не могли», потому что «нужна была точка опоры в каких-нибудь слоях народа, а этого Грузии не доставало». Были лишь «замки и монастыри, подданные, умеющие драться, и подданные, умеющие молиться». 

Автор заключает:

«Словом, средства объединения были особенно бедны, а центробежные силы – особенно постоянны и действительны. Независимость княжеств, однако, не мешало Багратидам считать их своим наследием». В этом, уверен автор, и заключается «источник вековых неурядиц и междоусобиц, где каждый по-своему прав и где все в порядке вещей, даже самый беспорядок» (Выделено мной – Л.К.).


Последнюю мысль автор неоднократно повторяет далее, применяя ее к характеристике самого грузинского национального сознания, «иррегулярного» по сути. 

Рассматривая эпоху персидско-турецкого владычества, З.Авалишвили противоречит себе, называя его «огромным и ничем не вознагражденным проигрышем Грузии мусульманскому Востоку». Ибо далее раскрывает и обосновывает необходимость постоянно
«хитрить, пользоваться обстоятельствами», признает, что те, или иные завоеватели «легко прививали грузинским владетелем инстинкты кондотьеров, с которыми нетрудно было вступать в сделки». (Кондотьеры - наемные предводители вооруженных дружин в Италии в средние века – Л.К.).  

«Лучшие грузинские цари, цари – крестоносцы, были всегда поглощены элементарной борьбой за существование. Об организационной работе не могло быть и речи. А цари – мусульмане, из которых некоторые, как напр., Ростом, правили достаточно долго и достаточно спокойно, не вносили каких-либо благоприятных изменений, вреда же принесли очень много – в смысле ущерба христианству и народности».

Нелицеприятная картина. Автор дорисовывает ее:

«При таких условиях, могла ли какая-нибудь часть Грузии стать оплотом политического обновления страны? Конечно, не могла, и это тем более, что ни одна из этих частей не была достаточно сильна, чтобы повелевать другой». Называя состояние грузинского общества «анархическим», он отмечает тот парадокс, что именно благодаря этой анархии, «благодаря этим замкам и ущельям, этим убежищам в недоступных местах народность и религия не могли быть уничтожены самыми последовательными, упорными из угнетателей Грузии»... «Так, общественный строй, ставивший помехи лучшим начинаниям царей – патриотов, одновременно препятствовал разрушительной деятельности завоевателей и царей- тиранов». 

(Законы самосохранения цивилизаций, или специфика географии?)

З.Авалишвили справедливо выделяет отношения с Персией, как важнейшие для Грузии веками:

«Отношения эти так многосложны, имеют такую длинную историю, что даже не очень подробное их рассмотрение разрослось бы в целое исследование». Их он называет не иначе, как «персидским циклом несчастий», начатым с вторжения в Грузию Узун-Гасана в 1478 году. Планомерное укрепление политических связей с Персией он объясняет тем, что «войны с Турцией делают для Сефевидов обладание Грузией или ее верность прямой необходимостью».«Скоро наступит время царей-мусульман, эпоха, где нет иного выбора, как между неподчинением и борьбой с одной стороны, подчинением, переходящим в угодничество, и сравнительным покоем – с другой». Но обе эти позиции, по убеждению автора, были ненадежны, ибо «Персия капризна, а Грузия бурлива, тем не менее оба типа отношений процветали в Грузии, в различных степенях и с различными вариациями. Устойчивости же не могло быть, потому что все, от начала до конца было дисгармонично». Конечным же итогом этого альянса автор считает гибель Грузии: «Грузия погибла, но погибла в интересах христианской цивилизации, а не для успехов мусульманского Востока».
 
Говоря о многочисленных нашествиях арабов, сельджуков, Чингисхана, Тамерлана, Шаха Аббаса, Надир-шаха, турецких завоеваниях, набегах лезгин и т.д., автор восклицает:

«Какое огромное количество крови пролито в этой борьбе за существование! Рядом с ручьями крови крестоносцев течет кровь крамольников, изменников родины и кровь, пролитая в междоусобиях. Но как мало удалось сберечь ценою этих жертв!».
 
А далее совсем уж откровенно:

«Крестоносная Грузия, Грузия храбрых царей, доблестных иерархов, монахов ученых и благочестивых рыцарей, не имевших себе равных на поле брани, Грузия земледельцев, защищавших родные долины до последнего издыхания, - это не вся Грузия, это лишь одна (хотя и лучшая) из стихий ее исторической жизниЕсть и другая Грузия, не менее, если не более, действительная, чем та, первая: Грузия царей-вероотступников, льстецов шаха, пастырей-волков, князей-работорговцев, военной челяди с инстинктами грабителей. Эти две Грузии живут бок о бок, никогда одна не растворяется в другой, но часто одна из них выступает на первый план, а другая остается в тени». (Выделено мной – Л.К.).
 
Раскрывая определение «крестоносная Грузия», автор отмечает:

«Преувеличивать христолюбие грузин так же односторонне, как и преувеличивать их пороки»…, и что «до сих пор можно встретить как чрезмерное восхваление грузинских «доблестей», так и наивное цитирование Шардена и других менее известных путешественников в доказательство безнравственности и испорченности грузин…». 
 
Даже Карталиния и Кахетия, по свидетельству автора, никогда не были едины во всем:

«Сплошь и рядом - одно царство борется, а другое - признает свою вассальную зависимость…  Соперничество Багратидов кахетинских и карталинских, вопросы престолонаследия в каждом из царств, тяготение к России – все это принималось в расчет умнейшими из властелинов Ирана». 

Ссылаясь на Вахушти, автор даже приводит пример, когда царь Кахетии Александр (конец 16-го века), страстный охотник, якобы шутил, что его охоте мешало … население Кахетии, в случае истребления которого, дичи было бы в изобилии (!). 

Как юрист, автор делает более серьезные выводы. По его мнению,  

«органическое единение Грузии с Персией не могло иметь место потому, что сама Персия не была органически целостным государством в европейском смысле, а скорее, сложным политическим телом, образованным из единиц не административного, а государственного характера  (т.е. Staatenstaatнемецких публицистов)… Конечно, огромное значение при таком строе играет фактическое соотношение сил шаха и вассалов». Отсюда, по словам автора, и непрочное господство персов: «Если бы персияне обладали сами развитым административным механизмом, то, конечно, они могли бы прочнее держаться в Грузии. На деле же им приходилось устанавливать ModusVivendi с побежденными, т.е. договорные отношения, которыми и заканчивались все  их завоевания». 

По-другому, считает автор, быть просто не могло: персы действовали в соответствии со своим тогдашним праворазвитием – выбирали сильнейшего из грузинских феодалов, осыпали его знаками внимания (инвеститурой), возлагали поручения в соответствии с Дастулама (сводом правил и инструкций) и ждали результатов. Модель проста – народ сохранял правителей из своей династии, но - вассалов. Рядом с ними на вторых ролях служат персидские чиновники - для контроля. (Ничего не напоминает в новейшей истории Грузии?). В рамках такой вассальной зависимости и продолжались традиции монархии Багратидов, с чем Персия мирилась, пока это не угрожало ее интересам. Так, в 17 – 18-х  столетиях (эпоха царей – мусульман с 1632г. до падения Вахтанга в 1723г.) грузинские цари – это «одновременно грузинские Багратиды и первостепенные персидские вельможи, одновременно православные и мусульмане...». 

Так у грузинской знати появляется устойчивый вкус к самому активному участию в политике Персии, ее интригах, войнах, за что они получают щедрые вознаграждения. Более того, по свидетельству автора, цари принимали ислам чаще добровольно, как часть инвеституры.

«Некоторые (напр. Иессей, брат Вахтанга) становились шиитами, а затем в угоду туркам превращались в суннитов. Иногда происходил массовый переход в ислам, но возвращаясь на родину, грузины обыкновенно снова делались христианами. Сохранилось любопытное известие, что, переходя в мусульманство, грузины выговаривали себе право пить вино»… (Интересно, выговаривалось ли как-то обрезание?- Л.К.). 

Самый выдающийся своими тесными связями с Персией грузинский монарх Ростом, например, прикладывал к грамотам печать с надписью: «Ростом, прах ног Шаха». (Вспомним более позднее: «Да, мы грузины, и пусть навеки запомнит враг, что лишь тогда встаем мы на колени, когда целуем Российский флаг!», или еще более позднее, произнесенное Э.Шеварднадзе: «Для Грузии солнце встает на Севере!» - Л.К.).  Автор приводит сетования царя Вахтанга на свой народ, «умаляющий его власть»: «Цари грузинские иногда…одно только название сохраняли, подданные ничего уже более им не оставляли и, как сами хотели, так и их побуждали царствовать и судить…». 

Заключает он об особенностях этой «эпохи» словами:

«Не может быть и речи о грузинах как «народе – крестоносце»; нельзя особенно подчеркивать и угнетение со стороны персиян. Рисовать грузино-персидские отношения за эти века под одним углом зрения – православия и мусульманских утеснений – односторонне, неправдоподобно…».
  
Один из ярких примеров преувеличения угнетений, по мнению автора, - царь Георгий XI:

«Можно ли говорить об угнетении, когда, например, на Георгия XI (погиб в 1709г.) с его грузинским отрядом возложено было устроение дел Афганистана и смежных провинций, для чего ему было поручено управление этими провинциями и высшее начальство над персидской армией…»;
   
«Правда, скоро этот угнетенный стал первым человеком Персии, и пришлось думать о том, как бы ослабить его силу. Титул его звучал так: царь карталинцев, спасалар войск всего Ирана, бегларбек Кандагарский и Кирманский и проч.»…

С другой стороны, говоря о «двойственности  в положении и поведении грузин эпохи царей - мусульман», автор признает, что номинальная зависимость  от далекого Исфагана считалась меньшим из зол, и ее всегда предпочитали прямой власти царя - соседа все грузинские  феодалы. «Отступить сознательно от выгодных им интриг и … не препятствовать усилению власти царей, как бы это ни было полезно для национальных идеалов - этого они никогда бы не сделали».  Далее: «Эти феодалы – вовсе не изменники родины и веры, напротив, не раз именно они защищали религию и «народность», хотя эти люди, «патриотизм которых не государственного, а феодального характера», привыкли сражаться у себя дома не только с неверными, но и с христианами – грузинами»…

Главной отличительной особенностью той модели автор называет обоюдный, договорный характер отношений - Pасta Сonventа (лат .- всеобъемлющее соглашение, разновидность избирательной капитуляции - Л.К.), при котором грузинские цари получали титул вали (перс. - правитель) и выдвигались на первое место среди других вассалов короны (первые среди «угнетенных»)... Так Грузия надолго привыкает к положению «привилегированного вассального владения, связанного по отношению к сюзерену верностью и обязательством… Во главе страны, по общему правилу, лица, принадлежащие к национальной династии, снабженные надлежащей инвеститурой и отправляющие все отрасли управления».

За «персидским циклом несчастий», по убеждению З.Авалишвили, следует не менее драматичный цикл, называемый им «Между Персией и Россией». Здесь автор вновь противоречит своим наблюдениям об отсутствии у его соотечественников особой щепетильности по поводу вероисповедания:

«Как ни велико и разносторонне было влияние Персии на грузин, следы которого очевидны на их языке, литературе, нравах, обычаях, вещественной культуре, административных порядках, но для полного слияния и сближения с Ираном не доставало религиозного единства. Персия не умела, или не успела уничтожить христианство в Грузии».  Хотя в Грузии «оставалось достаточное количество лиц, закоренелых в православии», но инициатива все равно исходила от монархов, сильны были центробежные тенденции, национальная и религиозная рознь, не развиты государственные и общественные институты, чего оказалось «достаточно для политики неудачной, кончающейся катастрофами, политики, которая продлит агонию, разобьет планы Персии и даст повод России серпом православия пожать обильную жатву политических успехов и приобретений». (Выделено мной – Л.К.).
 
И далее – о грузинских монархах, уже в духе модных идей модернизма начала века: «Несчастья их заключались в том, что политические задачи, над разрешением которых они трудились, требовали средств и сноровки 18-го века, а в их распоряжении были люди и технические приемы 12-го, или 13-го веков – или хуже того. Сами же они при всем их православии были пропитаны насквозь той самой культурой, с которой желали порвать, т.е. персидской».  Или другое противоречивое утверждение автора: политика грузинских царей была «обречена на неудачу», потому как «одним из лозунгов этой политики, наиболее чреватым неудачами, было искание покровительства России!». (Ах, как жаль, что не было машины времени, с помощью которой отучившиеся в 18 -19-х столетиях в Санкт-Петербурге и Сорбонне молодые грузинские князья могли бы еще в 17-м веке создать независимое государство по европейскому подобию!).

Ираклий II


Автор признает, что многовековые «сношения Грузии с Россией всегда сопровождались попытками опереться на нее, что естественно» (? – Л.К.).  Отсюда, по его словам, и бесконечные посольства 16 -17 веков «с обменом громоздких подарков и тяжеловесных грамот, с черепашьей медлительностью». Мотивы грузин, по его словам, однако, не менялись веками: «…просят пушек, просят пороха, просят знаний – не даром, а ценой подданства, ценой «службы» под высокой рукою московского царя, с готовностью платить дань». Вот чего, в формулировке З.Авалишвили, всегда хотела от России Грузия: 


«Вассальная зависимость, против воли навязываемая Грузии державами враждебного Востока, это та форма, которой Грузия была бы рада в своих интересах связать себя по отношению к державе единоверной и дружественной, какой была Россия. Схема отношений была уже выработана жизнью и знакома Грузии из горького опыта с Турцией и Персией. Теперь она желала облечь в эту форму связь, не злой судьбой навязанную, а добровольно избранную». 


Да, русские цари долго «смотрели на грузинские христианские царства лишь издали». Да, лишь при Борисе Годунове, а затем при Петре и Екатерине были предприняты несколько более решительные шаги, позволившие «приласкать, обнадежить и приручить грузин видеть в русских единоверцев-покровителей». Между тем, автора особенно занимает вопрос, как же произошла столь драматическая для Грузии трансформация идей протектората в решение о фактическом поглощении. По его убеждению,


«… когда политические виды, открывающиеся с упрочением в Закавказье, прояснились, когда к гигантскому хребту, дотоле заветному, и к Каспийскому морю Россия подступила во всеоружии средств, доставляемых методической дипломатией и регулярным войском, словом, когда могущественная реформированная Россия приняла по силе политических обстоятельств дела Грузии к рассмотрению, не протекторат уже, а инкорпорация показались России более подходящей формой, не единение, а соединение, или еще лучше, присоединение оказалось результатом векового исторического процесса».


Не будем перечислять многочисленные просьбы грузинских царей о присоединении, не менее многочисленные факты несоблюдения обеими сторонами договоренностей и до, и после Георгиевского трактата, в частности, во время их совместного персидского похода, которые, по мнению разных исследователей, выявили серьезные расхождения в понимании сторонами их обязательств. Позволим лишь усомниться в справедливости утверждения автора, что грузинские цари- «И Вахтанг, и  Ираклий в  отношении России оказались наивно доверчивы», ибо, по свидетельствам различных исследователей, в т.ч. самого автора, этицари, «искушенные в тонкостях восточной политики и умевшие отлично лавировать между ее подводными камнями», прошедшие через десятки лет бесплодных  переговоров с русским престолом, видимо, были не так наивны, чтобы  «не быть на стороже и ожидать, что обещанное немедленно исполнится, и проч.».


Да, дипломатическая переписка тех лет полна лукавства. Обещания всяческих дивидендов со стороны российских монархов и высших чинов, жалобы  со стороны грузинских царей и князей… В одном из писем Вахтанга, отчаявшегося получить очередное подкрепление, находим: «Грузины не могут так долго воевать, в запасах сказывается недостаток, и они падают духом». Автор приводит и другие свидетельства того, что, дерясь друг с другом за отдельные районы, грузинские правители не раз доказывали, что ставили междоусобицу выше государственных интересов, ибо иначе они «не были бы грузинами своего времени, не понимающими, что большая политика им не по плечу». 


Рассказывая о предательстве Кахетинского царя Константина III (Мамед-кули-хана) в 1723г., автор с горечью признает: 


«Не может быть более яркого доказательства слабости и деморализации грузин того времени, чем это зрелище царя, питавшего широкие политические замыслы и пасующего перед совокупными усилиями – персидского золота, наемного оружия лезгин и «патриотизма» кахетинцев, слепо  служащих мелкому честолюбию их ничтожного царька».

 

Не меньше упреков высказано и в адрес российских императоров, исходивших в своих действиях или бездействии в отношении Грузии, прежде всего, из своей стратегии в регионе. Отступление Петра от трактата 1724 года и признание оккупации Грузии Турцией, конечно, – один из самых противоречивых эпизодов того времени. Но вспомним и другие эпизоды. 


Лето 1723 года. Вахтанг прибывает в крепость св. Креста, построенную Петром в Судаке. Вместе с ним выезжают более тысячи грузинских царевичей, вельмож, церковных иерархов. Положено начало долгой «северной» грузинской эмиграции (восход Солнца «сместился» на Север…). Оценки в Грузии значения этой эмиграции всегда были различными - от восхвалений исключительных достижений в отечественной науке, культуре, образовании - до обвинений уехавших в двойной лояльности и даже в предательстве интересов родины.


Характерно, что, вопреки многим историческим свидетельствам о трепетном отношении Петра и его окружения к представителям грузинской царской семьи, к эмиграции, З.Авалишвили находит в действиях Петра лишь политические мотивы: 


«Расчеты и планы грузин нимало его не интересовали, он видел в Вахтанге одно лишь орудие своей политики, а в грузинах – элемент, которым он был не прочь заселить свои прикаспийские  приобретения, нужный ему военный материал… Многолюдство свиты Вахтанга не только не шокировало русское правительство – напротив, были разочарованы тем, что так мало грузин привез с собой Вахтанг! Словом, старались извлечь пользу и из свиты, и из царя».

  

Автор подводит к выводу:

«Именем православия их (грузин – Л.К.) призывали к политическим предприятиям, при ликвидации которых оставляли на произвол судьбы. Грузины еще не знали, что в политике такие вещи, как «православие», «иго неверных», «борьба с врагами Христа», должно понимать Cum Grano Salis (лат. - с крупинкой соли, с юмором – Л.К.)… Политика Петра по отношению к грузинам – обыкновенная реалистическая политика (напомним, сам автор считался ее последователем – Л.К.) , и если грузины слишком наивно полагались на православие и верили в «борьбу с агарянами», то потому, что у них элементарная борьба за существование легко принимала религиозную окраску, и они не имели возможности подняться до более сложных политических идей – для этого им не доставало более сложных интересов. Примитивный строй влечет за собой примитивное мышление и примитивную политику».
 
Трагедия Вахтанга, по убеждению автора, не послужила грузинам уроком: остальную часть 18-го века они продолжали вращаться в том же кругу идей, и воззрения их на Россию не изменились.

«Интересы и культура оставались те же – и политика поражает неизменностью своих исходных точек и ошибок».
 
1736 год. В Иране воцаряется шах Надир, ситуация меняется. С сильным правителем хотят мира все соседи. После безуспешных попыток сближения с Россией, не могли остаться безразличными к крепнущей Персии и грузины

«В течение ряда лет они обнаруживают поразительную подвижность, становясь, сообразно обстоятельствам, то на один, то на другой путь. В этих, знакомых им условиях, с этими, привычными им, хоть и свирепыми контрагентами грузины отнюдь не являются наивными политиками (выделено мной – Л.К.), напротив, их ловкость часто не уступает их мужеству и, в конце концов, солнце успехов начинает посылать на их землю лучи… 1774 год – светлый год в грузинской истории. Возобновлен обряд коронования царей, чего не было с 1732 г.». 

Подъем национального сознания, восстановление забытых традиций:

«Как будто новое веяние пронеслось по стране; старая Грузия еще хочет жить;через 60 лет ее уже не будет… скоро конец этому безмерно тернистому пути».
 
Но спокойствие лишь кажущееся. Приход Екатерины II, пробный камень ее иностранной политики - первая русско-турецкая война, посылка «легкого десанта» - экспедиционного корпуса Тотлебена в Закавказье, первые заседания Совета при императрице. Первые, часто, ошибочные предложения и решения о дальнейшей политике империи на Кавказе… 

Тогда вспомнили и о грузинах. Автор утверждает: 


«Их удалось вовлечь в войну с турками, но, как показали события, то, что для России было лишь эффектной, далекой от рутины выходкой, для Грузии было делом серьезным, крайне рискованным и опасным… Когда отправляли экспедиционный корпус, то его предназначали не с только для прямых действий, сколько для подкрепления грузин – именно последние должны были «учинить важную диверсию». 


Как разъяснял генералу Тотлебену граф Панин, 


«...нужно действовать так, чтобы незаметно для грузин и их владетелей они воевали как бы по собственному побуждению, на деле же все это должно производиться «здешним руководством и просвещением», т.е. грузины должны были играть роль оружия в руках Тотлебена. Как сформулировал Панин: «Была бы душа здешняя, а тело грузинское».


Замысел Панина, уверен автор, был, по существу, нелеп: 


«...гармоническое совместное действие регулярных войск и грузинских дружин едва ли было возможно. Это были войска совершенно разных эпох. С одной стороны, - полная дисциплина, планомерность, техника, сильная артиллерия, провиантская часть и пр. С другой – контингенты всадников и пехотинцев с весьма несложной организацией, с более чем шаткой дисциплиной; всякий продовольствуется, как может, и вся эта масса удерживается в повиновении только благодаря авторитету и популярности царя и высших начальников… Русским генералам пришлось не столько руководить согласованными движениями грузинских владетелей, сколько разбираться в их взаимоотношениях… А это оказалось сложнее, чем думали в Петербурге. Но если бы внимательнее читали донесения пограничных начальников и всю переписку по грузинским делам и вникли бы в дело, тогда меньше бы было неожиданностей. Неосновательные ожидания заменились разочарованием, а виновными оказались грузины».


В донесениях высших русских чинов, действительно, отмечалось: 


«Через отправление в Грузию и содержание там войск не приобретено успехов и выгодностей против общего неприятеля, коих ожидать было можно…. Совместные действия такого во всех отношениях «иррегулярного» народа, как грузины (выделено мною – Л.К.), и русской армии не могли быть иными».

 

В этом, по мнению автора, таится разгадка многого: 


«Екатерина сначала интересовалась закавказской экспедицией, не раз упоминала о ней в письмах к Вольтеру; затем, когда, разочаровавшись в ожиданиях, забыли о том, что побудили грузинских владетелей стать в открытую вражду с турками, забыли и том, что обещали им золотые горы… Сначала придумывали способы, которыми можно было бы «подвигнуть» грузин к войне с Портой; а позже неоднократно твердят владетелям, что их «допустили» участвовать войне, снисходя «на докучное и неоднократное прошение».

 

Двойственность и непоследовательность русской политики на Кавказе известна. Но выдержка из письма Панина грузинскому царю, безусловно, цинична: 


«После такого оказанного от нас всему Грузинскому народу благодеяния… с основанием ожидать можно, что Ваша светлость и прочие владетели грузинские останетесь благодарными к нашему Императорскому престолу и жребием своим обрадованными и довольными».

 

В тот же период имеретинский царь Александр писал Императрице: 


«Святые монастыри служат стоянками агарянам, а церкви обращены в разбойничьи притоны… Общего с другими христианами у нас лишь одна вера; со взятия Константинополя мусульманами прошло 291г.;персидское государство неоднократно вероломно убеждало нас оставить нашу веру то силою, то пленом, о лестью и различными дарами; но, да сохранит нас Господь от измены вере, мы твердо стояли в ней и теперь ее не оставим, веру отцов!». 


В другом послании Императрице он выбрал иную тактику: 


«Как в прежнее время, совершилось преобразование Древнего Рима в новый Рим, который есть Византия, и Кесарь был заменен другим Кесарем, таким же образом за наши грехи кончилось и это государство, и власть перешла к новому царству и кесарству, заменившему Константинополь, которое и есть Белая Россия великого севера, святого города Москвы». (Выделено мной – Л.К., ибо опять напоминает прозвучавшее через столетия о солнце, «встающем на Севере»). 


Автор заключает: 


«Многое сближало грузин с азиатскими соседями, но религия и не угасавшие в них политические идеалы (или фантазии!), вязанные с династическими интересами влекли их к России: цари грузинские надеялись с ее помощью стать действительно православными монархами и открыть для Грузии путь лучшего будущего». 


В целом возразить сложно.


З.Авалишвили продолжает: 


«Владетели грузинские… так верили в надвигающееся исполнение старинной мечты их предков, что легко смешивали возможное с действительным. Вместе с тем, они «понимали необходимость формальной гаранты, какого-нибудь упоминания в юридическом документе, трактате и т.п., ища подданства, у России, переносили Mutatis Mutandis (лат. - все остается на своих местах – Л.К.) на свое отношение к православному сюзерену те формы, в которых обнаруживалась исторически сложившаяся зависимость Грузии от Персии… Иначе не могло и быть: раз неясному и расплывчатому «покровительству» и оборотной его стороне – «подданству» надо было придать отчетливые очертания, то откуда их взять, как не из знакомой всем действительности?». 

 

Автор применяет образное сравнение: «Юридическое творчество и находчивость, да еще в таком вопросе, как соединение государств, не могли иметь места там, где раны измеряли ячменными зернами и оплачивали по счету зерен, и где цари собственноручно водили воинов в атаку». Он приводит интересный пример примитивного понимания грузинами союза: «Ираклий предлагал прислать к В. Двору в качестве заложников одного из сыновей своих, несколько князей и дворян, ежегодно по 14 наилучших лошадей, 2000 ведер вина, платить в казну Империи по 70 коп. со двора» и т.п. Все это, конечно, было взято из прежнего «политического» опыта Грузии, включая дань обычным платежным средством в Персии – шелком. Но это ли интересовало Россию?

        

Незадолго до Георгиевска в Петербурге поменялось отношение к Грузии. В феврале 1773-го Панин пишет Ираклию, что заключение формального союза признано несвоевременным, и Императрица вежливо намекает, что покровительство и военная помощь Грузии едва ли выгодны. Особенно обиден грузинам величественно-снисходительный тон общения, однако, как пишет автор, даже это «едва ли слишком задевало грузин в их положении и при взгляде на Россию как на источник всяческой истины». Вновь надолго воцаряется неопределенность, недоверие. Автор резюмирует: 


«Для того, чтобы грузино-русское сближение приняло более отчетливую форму, недостаточно было исторического тяготения, с одной стороны, и платонических благожеланий - с другой. Нужно было, чтобы навстречу грузинским исканиям шли не менее практические виды и расчеты русского правительства. Иначе грузино-русские отношения не вступали в деловой фазис».

 

В 1779 г. умирает Керим-хан, в Персии наступает анархия. Петербург вновь хочет «стать твердою ногою» на южном побережье Каспия. Услужливые императорские советники подсказывают фантастические планы («с причудливыми арабесками», - как пишет автор), например, создание города Мелиссополя (Пчелиного города), куда, как пчелы, будут слетаться купцы из Тибета, Кашмира, Индии. (Автор ерничает: «похоже, этот проект вышел из той же лаборатории, что и проекты городов в русских степях, с шелковыми фабриками, консерваториями, базиликами, пропилеями и чуть не акрополем»). Сложно возразить его словам: «Но люди с такими планами имели власть и для выполнения их могли приводить в движение полки на суше и корабли на морях». Словом, пришло время персидской политики, и опять вспомнили о Грузии. 

После недолгого согласования, в 1783-м подписывается Георгиевский трактат, подтверждающий договорный характер отношений, «хотя по характеру своему это и есть так называемый FoedusNonAequum, т.е. неравный союз». Автор напоминает, что при шахах грузинские цари получали власть на основании шахских указов - «присылались подарки, имевшие значение инвеститурных знаков. С точки зрения грузинской – национальной и христианской – Багратиды имели власть «Божьей милостью. Но с точки зрения персидской, а также грузин ренегатов, вступление на престол обусловливалось в таких случаях шахским фирманом. Поэтому они были царями «милостью шаха». Инвеститура же русских императоров по трактату 1783 года, по убеждению автора, не имела с этим ничего общего: «Цари восходят на престол и приводят к присяге подданных независимо от инвеституры, но претендовать на помощь и покровительство России могут лишь после получения инвеституры и присяги по установленной трактатом форме. Спрашивается, к какому типу общения государств относится «дружественный союз», созданный этим трактатом? Была ли Грузия (от 1783-1801 гг.) в вассальной зависимости от России или находилась под ее протекторатом? Ни то, ни другое или, лучше, одновременно и то, и другое. Т.е., с 1783 г. Грузия является не суверенным государством, обязавшимся службой сюзерену… взамен гарантированной ему международной охраны его территории и обеспечения престола за национальной династией… Нетрудно заметить, как первоначальные предложения Ираклия получили шлифовку в трактате. О дани нет ни слова; всякий поймет, что Императрице не пришло бы в голову согласиться на это». 

Да уж, не ради лошадей и вина пошла Екатерина Великая на подписание трактата! На некоторых исторических свидетельствах автор показывает, как выполняют условия трактата и видят «покровительство» Грузия и Россия: прибытие в Грузию двух батальонов в 1783 г., хитроумные их передвижения по Закавказью, их вывод обратно «на линию» уже в 1787 г. и т.д.  «Как ни странно, - пишет автор, - но одним из главнейших мотивов отозвания войск из Грузии был официальный предлог, что «царю Ираклию удобнее будет обезопасить себя через восстановление прежних своих союзов, разрушившихся единственно пребыванием в земле его российских войск». В документах Государственного совета 1801 года, действительно, писалось: «Протекция, какую с 1783 г. давала Россия Грузии, вовлекла сию несчастную землю в бездну зол, которыми она приведена в совершенное изнеможение». (Хороши же были и протекция, и высшие чиновники, ее принимавшие, а потом - очернявшие! – Л.К.).


Автор продолжает: 


«Это зрелище сюзерена, взявшего на себя заботу о внешней безопасности вассала и предлагающего стране, находящейся под его протекторатом, выпутываться самостоятельной дипломатией из затруднений, к которым привел этот протекторат, это зрелище разительное, чрезвычайное…  Именно отказ государства, находящегося под покровительством, от самостоятельной дипломатии и составляет основное требование протектората».

 

Видимо, справедливо. 

 

Да, судя по исторически свидетельствам, все это имело место. Но имело место и весьма своеобразное понимание Ираклием трактата и роли русских батальонов, попытки управлять ими волюнтаристски, использовать для расширения своих земель, борьбы с неугодными, что приводило лишь к хаосу. Об этом автор умалчивает. Он лишь дает советы, как «надо было действовать» - предоставить пограничному начальству «дискреционной власти, полномочий принимать решения без указаний из Петербурга» и т.п.  


Впрочем, все это - задним числом. Обе стороны были хороши. А вот разорение Тифлиса персами вскоре после охлаждения России к трактату, – несомненно, одна из самых противоречивых и мрачных страниц «протектората». Нельзя не согласиться с автором, что, когда Россия приобрела за Кавказом в лице Грузии точку опоры, то «эта точка опоры постепенно превратилась в точку притяжения – вольного или невольного – для всех соседних ханств, лишь на живую нитку пришитых к Персии… Разорение Грузии не могло не уронить временно престиж России». (Не напоминает ли и более поздние эпизоды хождений России на Восток?).


На закате дней Екатерины русское правительство вновь возвращается к грандиозным планам Потемкина в отношении Персии, используя ее вторжение в Грузию. 


«Опять загорается надежда на «богатый торг» при берегах Каспийского моря и внутри Персии; опять взоры видят вдали Индию и ее богатства. Тождественны планы – тождественны и средства; как в 1722г., как в 1783-1784г., так и теперь думают наступать с двух сторон…»

 

Естественно, для этого «опять нужна страна между Курой и Араксом». (Выделено мной – Л.К.).  


«Всякий раз, как Грузия привлекала внимание России в качестве орудия политики в делах персидских, надумали усилить Грузию не только военной мощью и присылкой в подарок пушек, но и присоединением новых земель, правда, когда они будут завоеваны…».


(Кто же возбуждал у грузин аппетиты «малой империи», в которых их потом часто обвиняли? – Л.К.).  


Высокие русские чины «вновь платонически советуют Ираклию обеспокоиться нераздельностью его власти», желают ему стойкости и т.д. Примерно так же, больше на словах, происходит и протекторат от Дагестана. Из материалов Государственного совета: 


«Императрица в случаях нередких покушений горцев на пределы наши иногда до крайности доводила настояния свои у Порты; хищничества же лезгин и турков в Грузии большей частью оставляемы были без всякого внимания». Автор обращает также внимание, что, не желая делиться прерогативой, русские чины препятствовали принятию Грузией на службу черкесов, которые раньше часто использовались для охраны грузинскими царями. Поэтому, заключает автор, стоит «удивляться не тому, что порой являлась у грузин мысль о политической сделке с Персией или Турцией, а тому, как вера в Россию не иссякла окончательно». 


Постепенно времена меняются. За два года, с 1796 по 1798 гг., умирают Екатерина, Ага-Магомет-хан, Ираклий. Всех волнует, кто будут новые правители, как сложатся между ними отношения. Описывая грозную неопределенность того времени, автор однако даже не предполагает, что, «извещая» Императора о своем восшествии на грузинский престол через посла («обстоятельства не оставляли Георгию времени»), Георгий ХIIпоступил недальновидно, хотя, ранее с просьбой утвердить Георгия и писала Павлу вдова Ираклия, Дарья. 


Закулисные контакты Георгия с турками и персами в этот период автор аккуратно обходит, лишь сообщая туманно: «Обстоятельства принимали такой оборот, и впечатления русского покровительства были таковы, что Георгий видел себя принужденным ответить на фирман (указ, закон – перс., Л.К.) нового шаха Фетали». Одновременно Георгий зондировал возможность покровительства со стороны Турции, отправил гонцов и туда. Но опередил гонец с Севера - царевич Давид, доставивший отцу поздравление от Императора. Вскоре, согласно ст.3 Георгиевского трактата, по предложению Павла, Георгий направляет в Петербург своего посланника с прошением об утверждении его на царстве, а также о признании Давида наследником по себе. В конце 1799 г. Георгий получает соответствующие инвеститурные знаки и присягает императору. (Надо ли говорить, как шатко было положение в эти месяцы, по какому пути могли тогда пойти русско-грузинские отношения и дальнейшая история Грузии!). 


Начинается новая, вернее забытая старая, страница. Георгий просит Россию о качественно новом протекторате, при котором он «навсегда был бы избавлен от необходимости искать покровительства в другом месте», и о политической поддержке его преемника. С «грузинской» повесткой проходит множество заседаний Госсовета в Петербурге. Единого мнения нет. Считая неуместным рассматривать тонкости традиций грузинского престолонаследия, автор останавливается на юридической составляющей: 


«Подтверждением прав Давида как наследника Император не создавал ему этих прав – этого он не мог, так как, по трактату, не имел на то власти, а брал лишь на себя пред царем обязанность оказать содействие его сыну при будущем вступлению на престол».

 

Этот юридический казус, действительно, свидетельствовал о слабой правовой проработке трактата и многих других документов того времени, допускавших произвольные толкования и решения. Как бы то ни было, ввиду серьезной опасности своему влиянию в Закавказье, Россия понимает, что надо действовать энергичнее, и что отправной точкой могут быть опять-таки русско-грузинские отношения. Начинается, по определению автора, «период ревнивого надзора за Грузией». Из инструкции Коллегии иностранных дел от апреля 1799 г: 


«Легко может случиться, что вдовствующая царица, имея сыновей – братьев, вступит в какие-либо сплетни, столь в тех краях свойственные к предосуждению Е.В. и видов наших». Поэтому «надлежит бдительное смотрение иметь за поступками царицы и людей ей приверженных. По превратности тамошних владельцев и двоякости, часто их руководствующей… - и за поступками самого царя, дабы никогда не могло им ничто учинено быть вопреки интересов Высочайшего двора».

  

От надзора до вмешательства – один шаг, - резюмирует автор, - теперь события развиваются с силой урагана. 


«Связь царства и Империи, веками томительных, бесплодных сношений, дошла до десятилетий покровительства, приносившего несчастья, и, наконец, в несколько месяцев маховое колесо истории довело дело до разрушительного конца, не пощадив хрупких запоздавших желаний грузинского народа». 

 

Но, внимание! «рушилось то, чему при данных условиях уже не было места на этой земле, зато суждено было водвориться порядку там, где самая мысль о нем давно утратилась». (Выделено мной – Л.К.). 


И так, Россия - на пороге блистательной акции, позволяющей ей навсегда покончить с зависимостью Грузии от Персии, надолго взять под контроль все Закавказье, сделать его надежным плацдармом. Персам же ничего не оставалось, как упрекать грузин в коварном предательстве вековых уз: 


«Как свет солнца изливается на землю, так равномерно всем известна истина, что с самого того времени, как земной шар разделился на четыре части, Грузия, Кахетия и Тифлис заключались в иранском государстве… Жители никогда под властью России не находились, кроме того случая, когда царь Ираклий вздумал, отторгнувшись от власти всегдашних владетелей своих, идти неприятельской против Персии стезею… Зачем русский монарх желает уничтожить запечатленные веками права и преимущества? Например, если бы один из народов, в пределах Российского государства состоящих, предался самопроизвольно персидскому владению, учинил с ним трактат и другие условия, то сильны ли такие сделки? … Ведь не предусматривается, что через тысячи лет принадлежавшее владение можно отдать другому!» 

и т.д.

            

Опустим моральные оценки, не свойственные «практической политике». Победителей не судят (впрочем, как и примкнувших к ним).

 

Автор не дает ясного представления о своем отношении к грузинской оппозиции, не принявшей резкую смену государственных приоритетов – с Персии на Россию. Главного несогласного, сына Ираклия царевича Александра, продолжившего в Персии борьбу против расширения русского влияния и умершего в изгнании, он характеризует неопределенно, как заблудшего патриота, не смирившегося с потерей самостоятельности (?) его родиной. Видимо, тот случай, когда фраза весомее логики. (Хотя, как автор, проживший полжизни в Германии, в том числе, фашистской, мог осуждать Александра!).


Итак, императорский манифест 18 января 1801 г. объявляет, что Грузия становится частью России. Два десятка лет «протектората» позади. Начинается переход от двусторонних договорных отношений к новому качеству. Какому же? Речь невольно заходит об извечной дилемме: целесообразность и право. Именно здесь автор раскрывается как юрист, рассматривающий различия между легендой о «добровольном присоединении» и правовыми основаниями для фактической инкорпорации Грузии. Он настаивает: 


«Договорные отношения» между двумя странами получили дальнейшее развитие в 1799 – 1800 гг., поэтому переход к формату манифеста «мог бы быть юридически безупречным и корректным, если бы имелась непрерывная цепь юридических отношений, из которых каждое последующее заимствует свою правомерность от предыдущего, им освещается и, в свою очередь, дает юридическую основу новому отношению». 


Для этого, по его мнению, необходимо, как минимум, обоюдное волеизъявление сторон, а также сам акт об отречении монарха инкорпорируемого государства от власти.  Поскольку имеется акт об инкорпорации, посредством которого власть одного государства распространяется на так или иначе присоединяемое другое, то уместно, по его мнению, вспомнить общеизвестные методы: завоевание, добровольная уступка, либо – купля-продажа. А поскольку ни одного из перечисленного нет, как, впрочем, нет и предварительного соглашения о добровольном присоединении, т.е. утрате одной из сторон самостоятельности и переходе в подданство к другой, то сам акт ничтожен. 


Логика проста. Трудно возразить по сути приведенного автором юридического прецедента – обстоятельств, при которых за несколько лет до Грузии вошла в состав империи Курляндия. Свободной в выборе нового сюзерена последняя стала лишь тогда, когда королевство Польское утратило самостоятельность. Присоединение Курляндии, как напоминает автор, было оформлено надлежащим образом, с подписанием ряда юридических актов, а именно: об отречении герцога Курляндского от принадлежавших ему прав;  манифест рыцарства и земства Курляндии об отречении от прежних связей с Польшей; акт признания ими Российской короны и др. Справедливо и замечание автора: 


«Различие культур, эпох и местностей не имеет здесь значения, различие это отразится в форме статей соглашения, но само соглашение остается необходимой предпосылкой».

 

Переход от договорных начал к инкорпорации, подчеркивает он, в случае с Грузией был совершенно иным. 


Вместе с тем, по его словам, «исполнение Россией своих обязательств по трактату равнялось их неисполнению: 


«покровительство» привело к разорению страны, сокращению ее населения почти вдвое и т.п., таким образом, Грузия могла бы себя считать свободной от обязательств». 


(Не буду говорить о весьма сомнительной причине сокращения населения Грузии, но не могу удержаться от ремарки: однако свободной от обязательств Грузия себя не посчитала и продолжила политические маневры на всех направлениях! – Л.К).

 

Не выдерживает критики и утверждение автора, что 


«Грузия одно мгновение готова была стать на такую дорогу и обеспечить свою будущность помимо России, но предпочла остаться при старых традициях (опять - каких?) и лелеяла совершенно правильную (?! – Л.К.) мысль о необходимости более тесного единения с Россией…». 


Автор кое-что приоткрывает: 


«Еще Ираклий понял, что для этого необходимо ближе заинтересовать Россию, предложил в ее распоряжение рудники и был готов предоставить ей видное участие в деле внутреннего переустройства Грузии, необходимость которого давно сознавали…». 

 

Автор (напомним, известный юрист того времени!) сетует, что среди приближенных Георгия (их он почему-то абстрактно обозначает как «руководящие кружки»), эта идея окончательно созрела и была послана в Петербург через гонцов в виде «ноты» в ноябре 1800 г. Ее краткая суть была такова: Грузия поступает в полную зависимость от Империи; династия Багратидов сохраняется, ее представителям принадлежит власть исполнительная, законодательная же – целиком Империи; правитель Грузии называется в Грузии царем, а в России - наместником, правит совместно с крупным русским вельможей, имеющим второе после царя место, как и в учреждениях – первый грузин,второй – русский. (Ничего не напоминает из недавнего прошлого?). Доходы Грузии находятся в распоряжении Русского государя, грузинскому царю обеспечивается содержание; русские войска будут занимать грузинскую территорию и крепости; обеспечивается равенство в правах и перед законами грузин с россиянами и т.д.


Составители «ноты» полагали, что их притязания скромны и реалистичны и что, по их прожекту, грузинский царь был бы лишь наследным наместником, а Грузия – не более, как привилегированной провинцией Империи, т.е. «сохранила бы тень политического бытия». Но это «немногое», по словам автора, Грузия желала поставить под гарантию Императорского обоюдного акта. Следующие слова автора уже звучат и как оправдание, и как историческое признание: 


«Необходимо признать, что «просительные пункты» со стороны грузинской монархии были полным признанием своего бессилия. Вполне естественно, что у царей не хватило духа отречься от своих прерогатив до конца; от всего существенного они отреклись, но желали еще для себя привилегий; они готовы были стать вместо царей наследственными правителями Грузии».

 

Стоп! Напомним, что своим послам Георгий наказывал: 


«Царство мое и владение отдайте непреложно и по христианской правде и поставьте его не под покровительство Императорского Всероссийского престола, но отдайте в полную его власть и на полное его попечение, так чтобы отныне царство Грузинское было бы в Империи Российской на том же положении, каким пользуются прочие провинции России... Преподнесите Всемилостивейшему Государю нижайшую просьбу о пожаловании мне и детям моим, в пределах Российской Империи, подходящих деревень в полное и наследственное обладание, каковое будет для меня знаком окончательного подчинения… Испросите также, пристойным образом, содержание. 

Царь Георгий».

 

Комментарии излишни!


То, что говорит автор дальше, стоит выделить особо: 


«Однако подобный чисто средневековый порядок вещей не мог быть терпим в 19-м веке. Раз самые главные права власти переходили к России, то царская власть была бы уже формой без содержания, своего рода скорлупой выеденного яйца. Вышвырнуть эту скорлупу было необходимо, сделать это не могли представители самой династии, не могли и грузины, у которых на это не хватило бы инициативы; это могло, и должно было сделать одно только русское правительство; оно и выполнило эту задачу – неблагодарную задачу устранения династии, отжившей свое время».


Как же отреагировали на «ноту» в Петербурге? Председатель Коллегии иностранных дел Растопчин ответил весьма осмотрительно: Императору де доложено, однако желательно утверждение документа в Грузии и обратная его отправка в Петербург с уполномоченными - но уже в статусе послов от Грузинского царя и царства; а тогда возможно и «пристойное торжество». (Примерно, как теперь отреагировал бы МИД России на обращение иностранных общественных организаций – «кружков»). Но автор не сомневается в правомерности «ноты» и делает вывод, что Петербург изначально не был заинтересован в предложениях грузин, видя в них неприемлемое для себя условие – сохранение грузинского императорского дома, т.е. «избыточную автономию». Это он подкрепляет сведениями о том, что одновременно с ответом грузинским посланникам Павел дает рескрипт генералу Кноррингу:


«Представить немедленно мнение Ваше, сколько из вверенных вам войск можно отделить для занятия Грузии и пребывания в оной». Затем, в связи ухудшением здоровья Георгия: «Отправьте, коль скоро кончина его последует, немедленно туда объявление от имени Нашего, чтобы до получения от нас соизволения даже не было приступаемо к назначению преемника на царство Грузинское!».


Поскольку в этот момент двусторонние отношения все еще определялись Георгиевским трактатом, предписание Павла не допускать к грузинскому престолу наследников было, конечно, нарушением трактата. Более того, по историческим сведениям, манифест о присоединении был фактически подписан Павлом не 18 января, а раньше. Кстати, когда еще Тотлебен поссорился с Ираклием, пытаясь насильственно привести к присяге грузинское население Тифлиса и даже низложить самого Ираклия (!), ему из Петербурга  поступали очень схожие указания, свидетельствующие, что такая акция вовсе не исключалась: «Если Ираклий уже лишен владения…». Нельзя не согласиться с автором: «Видимо, полномочия русского генерала понимались куда шире, чем права царя – единоверца»). 


С этого момента, по утверждению автора, российско-грузинские отношения регулировались исключительно целесообразностью, но не правом. «Сложный путь обоюдного соглашения заменяется более простым, целесообразным, – путем непосредственных указов: «Кому ведать надлежит», или «До кого сие касаться может». Чтобы подсластить горькую пилюлю, Павел I планировал устроить пышный театрализованный прием с приведением к присяге «депутатов от грузинского народа», на котором он был бы в одеянии древних грузинских царей…  


Но … за два дня до начала 1801 года, года начала новой грузинской истории, умирает Георгий, не дотянув (ни физически, ни морально) до сложных событий века грядущего. Уже через четыре дня Кнорринг посылает генералу Лазареву в Тифлис секретное предписание принять меры, чтобы не допустить здесь провозглашения царя. («Сие извольте держать в той тайне, которая требует важность оного дела и удерживайте все в пределах повиновения»)… А 18 января в Петербурге обнародован и сам манифест (в Тифлисе –  месяцем позднее).  


Тем временем, повествует автор, в Тифлис возвратились грузинские послы, которые несколько месяцев плелись по бесконечным российским просторам со своим прожектом «обоюдного соглашения», не ведая о крутых поворотах в политике. Вручая царевичу Давиду грамоту от Императора, они «смотрели на него, как на естественного преемника», и через несколько дней тот опубликовал свое воззвание к народу: «Высочайше повелено мне торжественно приблизиться к трону Грузии по наследству в звании правителя оной…».  Однако ему только и позволили что «приблизиться»…  


Точки были расставлены. Так умирали грузинская монархия и династическое право. Давид вновь направил послов в Петербург, со ссылкой на известное письмо Растопчина, заверял, что на сей раз они уполномочены уже им лично и грузинским духовенством и вельможами. Послов приняли теплее, так как теперь они оказались нужны для «публичного» мероприятия - показать Европе «добровольность» присоединения Грузии. Но по иронии судьбы, намеченный, уже вторично, церемониал вновь не состоялся. На сей раз по причине смерти самого Павла I.


Итак, Георгия и Павла не стало, царевич Давид все еще питал иллюзии и «правил» как мог в таких условиях (и.о. Царя, как в известной современной кинокомедии), а Александр I все еще пребывал в гамлетовских сомнениях относительно преемственности курса своего отца, будучи склонен исходить больше из права, чем из целесообразности. В Петербурге начинается долгая череда заседаний Госсовета, жаркие дебаты между сторонниками и противниками присоединения, раздаются десятки различных аргументов. Но долго так продолжаться не могло. Наконец, последовал аналогичный манифест Александра от 12 сентября 1801 года, который, как пишет автор, оказалось, был нужен лишь для того, чтобы «екатерининские орлы» склонили императора к своей точке зрения, чтобы его правосознание примирилось с таким присоединением, его правовыми и моральными сторонами. 

 

Словом, целесообразность и воля, наконец, победили. (Невольно напрашиваются житейские аналогии: жених, наконец, решился!). Но для присоединения фактического этого было мало. Необходимо было создать «соответствующий порядок вещей, принять ряд политических, военных, административных мер, лишить инкорпорированное государство старых органов управления». (Основательно подготовиться к супружеству, да и невесте желательно дать некоторое время, чтобы забыть о прежнем браке). Как отмечает автор, еще было время пересмотреть это решение, прислушавшись к просьбам грузинских религиозных и светских депутаций о том, чтобы торжественному акту предшествовало обоюдное соглашение. (Родные невесты, наряду с венчанием, просят об официальной регистрации брака). Но просьбы остаются без внимания. (Жених находит сей акт излишним: достаточно Божьего благословления, к чему распинаться перед родней невесты!). Убедительных аргументов в пользу военно-политических, экономических и пр. выгод на Госсовете представлено не было. Логика отдельных доводов была проста: коль скоро путь обоюдного согласия не рассматривается, то следует настаивать, что все поголовно грузины буквально жаждут непосредственного подданства. (Получается, если невеста и так согласна, а семья ее бедна, то к чему излишние хлопоты!). Либо настойчивее, «не жалея красок, говорить о пользах, которые всенепременно последуют от присоединения». (Потрачусь на свадьбу, но расходы обязательно окупятся полезным союзом. Такие вот циничные сравнения напрашиваются)


Были на Госсовете и крайние суждения: «либо совершенно устраниться от Грузии, либо полностью ее инкорпорировать - TertiumNonDatur» (лат. - третьего не дано – Л.К.). Опять ерничаю: раз все так сложно, вовсе отказываюсь от брака, либо понуждаю невесту к браку на моих условиях, - рассуждает жених). 


Ничего не решив, госсовет постановил отправить в Тифлис того же Кнорринга. (Навести больше справок о невесте…). Хотя было странно поручать такую миссию генералу, потенциальному главнокомандующему в Грузии в случае ее присоединения. (Совсем, как в сюжете грузинского классика А.Казбеги: жених доверил стеречь невесту неровно дышащему к ней свидетелю!). После короткой командировки генерал «описал в своем отчете лишь путаницу, с которой он здесь столкнулся». (Свидетель немного стушевался?..). 


«Он впадает в ту же ошибку, что и многие другие официальные наблюдатели, - пишет автор, - их глаз, привыкший к порядкам плац-парада и канцелярии, видел в Грузии один хаос и беспорядок. Однако «иррегулярность» еще не означает отсутствия жизнеспособности…». (Невеста вовсе не старая и не хромая, вам лишь показалось! –  убеждают ее родственники сватов). Продолжает автор: 


«Вся картина жизни Грузии, таившей в себе веками не разрешенную политическую проблему, оскорбляла хорошо дрессированных служак, военных и гражданских. Во что бы то ни стало и как бы то ни было, насадить благочиние – вот к чему сводился для этих людей вопрос о Грузии».

 

(Ладно, так уж и быть женюсь, но порядки в доме будут моими, суровыми! - принимает окончательное решение жених).


Вообще, читая очерк З.Авалишвили, невольно вспоминается и замечательная пьеса А.Цагарели «Ханума», и известная картина В.Пукирева «Неравный брак», написанная через восемь десятков лет после Георгиевского трактата - в разгар того самого «протектората» и робких отголосков либеральных реформ…


Как признает автор, на Госсовете высказывались и более серьезные альтернативные соображения, в частности, графов А.Воронцова и В.Кочубея, которые смотрели шире и дальше своих коллег. Вот, что они говорили: 


Главным принципом Императора должна быть забота не о распространении и без того обширного государства, а о его внутреннем благоустройстве. Такие страны, как Россия, не богатеют от заморских спекуляций, персидские походы напоминают нам не о добытых лаврах, а о массе жертв, походами этими поглощенных. Присоединение Грузии свидетельствует о таком течении, которое не вяжется с задачами культурного обновления России. Данные о численности населения Грузии явно завышены до 800 тыс.чел. (даже Кнорринг не ручается и за 160 тыс.). Единодушие простого народа, рассеянного по глухим деревням, и дворянства, разделенного на партии, очень проблематично. Сложно представить, что царевичи, имеющие право на престол, так просто его уступят. Богатство грузинских рудников сильно преувеличено такими «политиками - добровольцами» и путешественниками, как граф Мусин-Пушкин: во-первых, подобные спекуляции приличнее для купеческой компании, нежели для большого государства, во-вторых, предполагаемый доход (30 тыс.р.) так ничтожен, что лучше предоставить дело частной предприимчивости. Наконец, ведь рудники уступают нам и так, значит можно их оборудовать, не касаясь самостоятельности Грузии. Очевидно и то, что охранение присоединенной Грузии нам обойдется несравненно дороже, нежели, если она будет под нашим покровительством. А что касается безопасности наших границ, то угроза возможна только в случае полного разорения Грузии, чего можно не допустить методами покровительства...


Или вот, что они говорили о праве и об авторитете Империи: 


«Достоинство Его Величества требует отвержения всякой меры, несправедливость заключающей. А подлинные интересы государственные требуют оставить Грузию на том положении, какое создано было при императрице Екатерине». 


(Выделено мной, потому как по-прежнему актуально – и в 2008-м, и сейчас - Л.К). 


Противники присоединения не ограничились этими тезисами. Они предлагали распутать сложный правовой клубок, сплетенный столетиями громоздкой дипломатической переписки, хитроумных интриг, неподкрепленных обещаний, безмерных притязаний грузинских царевичей, нерешительности русской власти и принять конкретные меры, чтобы «основать спокойствие в Грузии и систему для ее будущего состояния»: 


1.Избрать на царство одного из царевичей, следуя порядку наследства, или же его личным свойствам;

2. Для поддержания поставленного нами царя оставить в Грузии небольшое количество войска, взять за правило, что несколько батальонов с артиллерией там должны быть «на продовольствии земли»;

3. Привести население к присяге на подданство и объявить Высочайшим манифестом, что Государь Император оставляет по-прежнему царство Грузинское в вассальстве России и не перестанет всегда и всеми мерами покровительствовать Грузии;

4. Для приведения в действие всех этих планов отправить в Грузию военным начальником человека беспристрастного, кроме того назначить по-прежнему министра при Грузинском царе;

5. Чтобы обустроить судьбу царевичей, необходимо при возвращении одному из них царства выговорить для других определенное положение. Присутствие русского главнокомандующего и министра обеспечит их от всякой опасности, но на обязанности русских властей будет лежать, между прочим, и противодействие проискам царевичей против царя, поставленного Россией.

  

Автор отмечает, что предложения означали возврат к режиму 1783 -1800гг., но уже с требованием BonaFides (лат. юр.- честные средства, вера в добросовестность партнера – Л.К.), по сути, попытку согласовать интересы Империи с давнишними чаяниями грузин. Это был бы приемлемый, по мнению автора, компромисс, учитывая то, что Георгиевский трактат, по оценкам сторон, исполнялся не так, как им того хотелось. Сложно не согласиться с автором, когда он резюмирует окончательные дебаты в Петербурге: 


«Заседание имело огромное историческое значение не потому только, что здесь окончательно решена судьба Грузии, но еще больше потому, что здесь столкнулись два мировоззрения, две политические концепции, различие которых можно наблюдать во всех крупных политических обществах. Какая из этих концепций восторжествует в данный момент в России, от этого зависело многое в грядущих судьбах Азии и Европы. Против империализма екатерининских орлов, не щадящих ни денег, ни людей для достижения порой необходимых, порой только величественных политических замыслов, здесь выступает столь характерное для первого десятилетия царствования императора Александра культурно-гражданственное направление». (Выделено мной – ЛК.).

 

Не могу не высказать одно личное впечатление. Тщательно и со знанием процедур описанные автором заседания Госсовета и Совета министров, заведенный в Империи порядок рассмотрения важных государственных вопросов, не смотря на величественную чопорность и медлительность, правовые недоработки, зачаточность международного права, тем не менее, вызывают у меня больше уважения и гордости, нежели иронии. Автор, хотелось ему того, или нет, отразил в своем очерке существовавшую в Империи довольно стройную систему учета различных, в том числе альтернативных и либеральных, воззрений. (Ведь несколько позднее и сам автор был одним из видных их носителей!). «Порядок выработки решений», как теперь говорится в коридорах высшей власти, в этом смысле, слава богу, унаследован и из тех сложных и противоречивых страниц отечественной истории и юридической практики. Так что не надо, господа, всуе штампов про волюнтаризм и не просчитанные государственные решения!

Итак, говорит автор, «вопрос был решен, вернее - не перерешен: Грузия осталась присоединенной, как была присоединена императором Павлом. Зато окончательно прекратилась неизвестность, в которой годами томилось ее население, и, если не ясно еще было, что будет, то было уже ясно, чего точно не будет». (Выделено мной – Л.К.). Договорные отношения, определявшиеся началами трактата 1783 г., «уступили место «оккупации», которая сопровождалась упразднением царской власти, носительницы политического бытия Грузии, затем - распространением русского государственного порядка на страну, т.е. инкорпорацией. 


Постараемся понять эмоции автора: 


«Так была решена судьба одного из древнейших престолов христианского мира и произнесен суровый приговор истории над наследниками, жалкими обломками некогда сильной монархии и народа, украсившего свою родину и многие места православного Востока забытыми теперь памятниками своего благочестия и христолюбия. Но ни христолюбие, ни монастыри, ни несравненная воинственность не могли помочь этому народу выпутаться из чащи отсталости и бедствий, в которой он блуждал».


Считаю очень важными следующие слова автора


«Чтобы дать этим странам самые первые условия гражданственности – сколько-нибудь обеспеченный порядок и замиренность, - требовались такие ресурсы, такие средства, которых туземная жизнь не имела. Кто мог дать эти условия, тот и приносил этим пользу не только стране, но и себе, так как лишь этим путем власть пускает корни в чужую почву… Но в шероховатостях этих никто не виновен; мы имеем здесь дело со стихийным различием государственных складов, которое рано или поздно должно было сказаться. А прекрасная легенда о добровольном присоединении Грузии вытекла не из фактов, а из позднейших настроений и из общего смысла этого события».

 

Далее автор вновь противоречив:

«Традиция эта правильна в том смысле, что Грузия веками искала сближения с Россией и желала тесной политической связи с Империей. Но условия присоединения не вполне соответствуют этой традиции… Основные черты этой пестрой картины тянутся через всю грузинскую историю за последние века: предприимчивые царевичи, стремящиеся добыть престол с помощью персиян, или лезгин;  эти дяди, оспаривающие корону у племянников и т.п. - все это старые, давно  знакомые грузинам вещи; связанные с тем уровнем общественности, на котором стояла Грузия; любая страна переживала в свое время эти распри. Но Грузия издавна искала таких условий, при которых можно было бы перейти к более высоким формам гражданственности. Так что, те неурядицы, которые в глазах России делали присоединение Грузии политически необходимой мерой, которые как бы служили оправданием русскому правительству, вынужденному для их устранения уничтожать самостоятельность Грузии, …существовали искони, и они-то и побуждали Грузию в течение веков искать русского подданства, как она его понимала… Каждое из государств, желающих обосноваться в Грузии, применяло для достижения этой цели те средства – военные и административные, - какими оно располагало. 

Благодаря несовершенству этих средств у персиян никогда их власть в Грузии не могла быть прочной… Но Россия с ее знаменитой армией и с ее развитой техникой управления применила к Грузии те приемы, к которым издавна привыкла обращаться у себя дома. Она не могла дать Грузии ни ханов, ни резидентов на английский лад, она прислала генерал-губернаторов, генералов и капитан – исправников». 

Следующее наблюдение автора и сегодня вызывает непростые размышления:

«Определять права Империи к подвластному народу двусторонним соглашением – это нечто, предполагающее либо ее слабость, либо очень высокую культуру. А тогда еще не возвысились даже до понимания власти к подданным законом, а если и возвысились, то не умели и желали осуществить этот принцип на деле».

«На протяжении всей истории грузино-русских сношений, - продолжает автор, -  основная идея грузин – подданство, стержень, вокруг которого повернулась Грузия в 1801 г., чтобы из царства стать провинцией. О нем просили еще при Алексее Михайловиче в конце 16 века. Россия же приняла эту просьбу в новой русской редакции, отсюда и произошло присоединение безусловное, 
Annexion pure et simple (лат. – простая аннексия – Л.К.). Несмотря на многовековое общение, грузины имели самое смутное представление о России. Добиваясь ее поддержки, они не старались, да и не могли бы отдать себе отчета в том, что сулит им помощь России, чем все это может кончиться… Они глядели на нее суверенными глазами православных людей, ищущих спасения от «агарян» в третьем Риме… Этот консервативный народ не мог предвидеть, какая коренная и всесторонняя ломка его ожидает, поэтому неудивительно, что грузины почувствовали себя на первых порах очень жутко, когда очутились лицом к лицу с государственностью иного масштаба и иного пошиба… Народ во всех отношениях «иррегулярный», они не могли сразу сжиться со строгостями такого полицейского государства». 

После присоединения от разных районов Грузии были поданы обращения с просьбами «вернуть часть старых порядков – царя и архиерейство», но это было уже сочтено за бунт.

«Не сразу рушились все элементы старой Грузии: сначала пало царство и царь, затем самостоятельная церковь, наконец, медленно, но все ускоряясь, идет распадение старых сословий, старых форм хозяйства, старых суеверий, нравов, обычаев». 

Далее автор утверждает:

«Бескровное (поскольку звучат, обвинения советского режима в наших пятнадцатитысячных потерях в Афганистане, напомним, что в свое время за Грузию было положено более двадцати тысяч жизней русских солдат! – Л.К.) приобретение Грузии, с точки зрения ценности и выгоды -  нечто легендарное, случающееся раз в тысячелетие. Ведь, очутившись в центре Закавказья, на равном расстоянии от двух морей, Россия уже не замечает, как овладевает всеми землями между этими морями. Округление новых границ, создание постепенно из первоначального приобретения целого огромного края – все это уже шло само собой. Ослабление Турции, уничтожение Персии, превращение Каспийского море в русское озеро и дальнейшее распространение колоний и владений в среднюю Азию, власть над прекрасными странами и прилив сил благодаря позициям и шансам, выгоды которых и теперь далеко еще не исчерпаны, словом, могущество России в этой части Азии – вот что в конечном результате означало для России приобретение Грузии… В общем итоге даровое (опять оставим на совести автора! – Л.К. ) приобретение это с избытком покрывало бесплодные затраты прежнего времени – стоимость персидских затей Петра и Екатерины. Русские политики стучались не в ту дверь; а когда неожиданно для них открылась по соседству другая и увидели, какие за ней открываются заманчивые перспективы, то стремительно бросились внутрь, сбив с ног доверчивого гостеприимного хозяина; на минуту стало неловко, и подумывали даже уйти обратно, но затем предпочли остаться – и уж навсегда». (Оказалось, вовсе не навсегда… – Л.К.).


Положение Грузии на международной арене до присоединения, по описанию автора, было «своеобразным». 


«В 18-м веке разные грузинские владения, соседние ханства и пашалыки представляют собой мирок «международных» отношений, с договорами, коалициями, войнами, дипломатией, посольствами и проч. Эта плеяда политических единиц как бы заслоняла Грузию от более широкой арены международного общения. Попытки завязать сношения с державами Европы не удавались – они не имели никакого соприкосновения… Черное море было сплошь турецким морем…Прилегающие к нему грузинские земли вели меновой торг с турецкими купцами, поставляя невольников»,  процветала работорговля… «Не будучи рынком ни для вещественных, ни для духовных продуктов, отдаленная и изолированная Грузия мало занимала Европу». Таким образом, по утверждению автора, присоединяя Грузию, России «не пришлось бороться со встречными влияниями одинаково сильных и культурных государств… Момент присоединения был чрезвычайно удачным для России – этих краев еще не коснулась стихия стяжания с разных концов, соперничества разных народов, стихия, родившая из себя часто оклеветанное, но все же необходимое международное право…. Так Россия остановилась у Аракса, и эта река с помощью международного права и политических балансов стала границей России, вместо такой «естественной» как Кавказский хребет». (Выделено мной – Л.К.).


Протекторат, а затем полное слияние, как считает автор, стали возможны на основе двух различных воззрений на Грузию – русскому и персидскому. «Европейские же державы, не знавшие Грузии, смотрели на нее глазами Персии и проглядели присоединение ее к России», а позже «вернуть ее оказалось несбыточной мечтой». Автор в этой связи ссылается на некоторые принципы русской азиатской политики, изложенные в известном письме графа Нессельроде послу в Лондоне Ливену в 1816 г.: 


«У народов азиатских только страхом можно себя обеспечить, святости трактатов у них не существует. Но и страх перестает быть для них сдерживающим стимулом, если явится надежда с помощью третьей державы противостоять интересам другой стороны. Поэтому важно не допускать ни посредничества, ни вмешательства, ни даже добрых услуг иностранных держав и «рассматривать эти отношения скорее, как дела домашние».

 

Именно этот принцип, по мнению автора, и стал в России политической аксиомой, объясняющей присоединение Грузии как «дело сугубо домашнее». Кто-то вполне логично спросит: а какое же еще, ведь тут и единоверие, и вековая дружественность, и династические браки, и десятки воззваний о присоединении на протяжении почти пяти столетий! Но не все так просто. 


Автора, в частности, интересует, могла ли Россия заимствовать у Англии успешный опыт протектората, превращения независимых государств - в подвластных союзников, Subject Allies, держа там войска за счет туземных принцев и имея влиятельных агентов британской власти. Нет. 


«Она не могла усвоить такую систему, потому как для этого она должна быть, во-первых, слабее, во-вторых, она слишком привыкла у себя ко всесторонним, всепоглощающим способам управления. Соотношения сил и административные традиции России не благоприятствовали протекторатам над грузинскими владениями. Роль сюзерена никогда не нравилась России, а все феодальное, «иррегулярное» отнюдь не прельщало тех, кто прошел школу Руси Московской и Петра Великого… Два течения, столкнувшиеся в Государственном совете по поводу Грузии, одинаково исходили из того, что этот шаг неминуемо повлечет за собой большое напряжение военных и финансовых сил России и разрастется в целую новую отрасль русской политики». (Выделено мной – Л.К.). 


Так, собственно, не раз случалось: Кноррринга за крупные злоупотребления заменили на князя Цицианова, постоянно снимались и чиновники поменьше, мужи от финансов роптали по поводу непомерных трат и т.п. … 


«В Государственном совете мнение вице-канцлера Кочубея оказалось в меньшинстве, как и вообще люди этой полосы составляли меньшинство в России, вскоре увидевшие падение и ссылку Сперанского. Были ли они правы? Нельзя этого сказать. Но сторонники присоединения, очевидно, ближе стояли к истинному духу русской политики и говорили тем языком и тоном, какие России пришлось слышать очень часто. Это течение побеждало почти всегда и позже. Очевидно, за него стоит «история», и сочетание широкого «империализма» с «гражданскими» стремлениями, по-видимому, примиряет эти два, в сущности, не противоречащие взаимно направления». (Выделено мной – Л.К.).


Известно, что император Александр благожелательно относился к народам нерусской национальности, ставшим его подданными. Говорят, в годы его правления появились известные анекдоты про «финско-грузинскую границу».  Как сожалеет автор, точка зрения Александра на присоединение Грузии не стала решающей, 


«зато финляндцам явлены были в полной мере знаки расположения  Императора, желавшего нравственной связи с новыми своими подданными, а не одной только материальной, основанной на завоевании. То же и в отношении к полякам. Тот же человек, то же настроение, и если так различны результаты, то виной этому, прежде всего, обстановка, при которой разрешались вопросы: «домашние» приемы, уместные по отношению к Грузии, не годились, когда дело происходило на глазах всей Европы». (Выделено мной – Л.К.).

 

Именно здесь, по мнению автора, надо искать «разгадку того странного, на первый взгляд, явления, что больше внимания было уделено желаниям завоеванной шведской провинции и русской части рассеченной натрое Польши, чем просьбам единоверного, искони дружественного народа, имевшего вдобавок старинную, хотя и крайне отсталую, государственную организацию».


*  *  *


Завершает З.Авалов свое исследование весьма образно:

«Золотое руно Колхиды нашло, наконец, своего хозяина; явился он из Скифии, а не из Эллады. Но бесчисленные аргонавты разных пород и разных веков много вырвали клочьев из этого руна, и в каком поврежденном виде попало оно в руки России! Как оно износилось со времен Ясона!».
 
Что ж, посмотрим, как дальше сложится судьба Золотого руна Колхиды, каким будет переменчивое настроение Медеи, какие еще аргонавты высадятся здесь. Но это вовсе не повод, чтобы в который раз наступать на те же грабли, считая это «делом сугубо домашним», или что на границе («финско-грузинской»?) тучи ходят хмуро… 

Словом, будущее всегда гадательно.




Поделитесь публикацией!


© Если вы обнаружили нарушение авторских или смежных прав, пожалуйста, незамедлительно сообщите нам об этом по электронной почте или через форму обратной связи.
Наверх